После смерти, как и все, вампиры перестают жить. Но не перестают суетиться.
Дополнение. И жрать не перестают.

После смерти, как и все, вампиры перестают жить. Но не перестают суетиться.
Дополнение. И жрать не перестают.

Блог //

Иванов П. В. Народные рассказы о ведьмах и упырях. 1891

3 мая 2012 г.


Иванов П. В. Народные рассказы о ведьмах и упырях

Ивановъ П. В. Народные разсказы о ведьмахъ и упыряхъ // Сб. Харьк. Ист.-филол. общества. 1891. Т. 3. 

Воспроизводится по изданию Иванов П. В. Народные рассказы о ведьмах и упырях // Українцi: народнi вiрування, повiр`я, демонологiя. - К.: Либiдь, 1991 («Пам`ятки iсторичної думки України»). С. 430-497.

Скачать pdf оригинального скана статьи

—стр. 430—
Предлагаемые рассказы о ведьмах и упырях получены нами разновременно в течение последних 14 лет большею частию от учителей и учительниц сельских училищ Купянского уезда, за исключением немногих рассказов, записанных нами и другими лицами в городе Купянске.

В изложении и в правописании мы строго держались рукописей и только относительно пунктуации и изображения двугласного звука йи позволили себе внести некоторое однообразие. Так, в начале слов
—стр. 431—
и слогов вместо слога йи употребляется и с соединёнными острым и краткими знаками вверху над ним везде, где звук и должен произноситься так, как он обыкновенно произносится в словах: их, мои, напр., йсты, зайхаты. Живой народный язык в своих говорах не вмещается в принятые грамматические формы. В нем сохранились следы церковного языка; город и школа, соседство и сожительство великороссов, суд и отхожие промыслы, новые условия гражданственности вообще — обогатили его и новыми понятиями, и новыми словами, но вместе с тем внесли в него новые элементы, так сказать, брожения. Поэтому, исключив даже индивидуальные особенности рассказчиков, мы все же найдем в местных говорах признаки всех сказанных влияний, сообщающих языку рассказчиков неустойчивость в звуковом и в формальном отношениях. Чем и объясняется встречаемое в наших рассказах колебание звукового состава слов и их флексий.

Из приведенных ниже рассказов выходит, что, по мнению местных крестьян-малороссов, существует два вида ведьм, имеющих своих представителей между мужчинами и женщинами: ведьмы и ведьмачи прирожденные и ведьмы и ведьмачи ученые. Первым таинственная сила ведовства дается от природы, вторые приобретают ее или от первых путем учения, или получает ее от чертей взамен души. Первые в своих отношениях к обыкновенным людям проявляют некоторые черты доброжелательства, помогая одним в болезнях или защищая других от злокозненных нападений своих злобных сестер — ученых ведьм. По такому характеру деятельности прирожденных ведьм и ведьмачей часто смешивают со знахарками и знахарями, от которых они, однако, существенно отличаются способностию к превращениям, каковой способности ни знахарки, ни знахари не имеют. Притом природные ведьмачи (ведьмуны, ведьмаки) являются начальниками всех ведьм и ведьмачей ученых своего околотка и называются упырями (опыряками). Хотя, впрочем, последнее название чаще относят к блуждающим по ночам мертвецам, но при ближайших распросах оказывается, что эти мертвецы-кровопийцы большею частию были при жизни ведьмачами или по крайней мере большими грешниками, находились в сношениях с чертями. Ученые ведьмы и ведьмачи зловреднее природных; на их-то счет и должно быть отнесено большинство сказаний о разного рода кознях и напастях, причиняемых ведьмами сельскому люду.

Чудесная способность к превращениям, ночные полеты, уменье, как говорит народ, морочить, отводить глаза, страшный дар господства над самой природой, отдающих в распоряжение ведьм и ведьмачей грозу, дождь, град, бурю и засуху, — качества эти ставят ведьм и ведьмачей в глазах народа в один ряд с колдуньями и волшебницами, колдунами и волшебниками, так что по нашим рассказам нельзя указать каких-либо постоянных отличительных между ними признаков. Наконец, посмертная деятельность, оставле-
—стр. 432—
ние могил для ночных посещений жилищ и нападения на живых людей, преимущественно же на детей, с целью высасывания из них крови, пожирания или умерщвления их представляет ведьм-упырей близко родственными по деятельности, почти тождественными с разными кровожадными существами — олицетворением смертоносной язвы или просто смерти.

Таким образом, широкий размах народной фантазии захватал в представлении о природных и ученых ведьмах и ведьмачах оба великие начала жизни: начало добра и начало зла в их вечно длящейся борьбе, и олицетворяет идеи дуализма(1) в исстари излюбленных образах, умея и в скромной обстановке сельского быта отыскать следы их борьбы. Причем хотя светлое начало обрисовывается слабее и бледнее, чем противоположное ему темное, выступающее обыкновенно резче и ярче, однако и в этих дико звучащих для современного слуха отголосках старинных верованиях мы находим в основе вечную идеальную правду: торжество света над тьмою везде, где рассказ не ограничивается сообщением одного какого-либо эпизода борьбы, а передает весь ее ход.

Для правильности суждения о выступающем в сообщаемых здесь рассказах мировоззрении народа следует не упускать из виду сложности жизненных условий, при кажущейся простоте их, и помнить о том, что на образование у народа определённого взгляда на известные реальные или фантастические явления, кроме традиционных поверий, оказывают свое превалирующее влияние и современные религиозные представления, в чем кажущаяся иногда двойственность взгляда и находит себе объяснение.

Наметив в общих чертах характер ведьм и ведьмачей-упырей по данным из предлагаемых рассказов, мы решаемся прибавить ещё несколько слов для указания, на основании тех же данных, условий, поддерживающих, по нашему мнению, существование этих сказаний, при заметном уже скептическом отношении части теперешней крестьянской молодежи к старинным поверьям вообще и, в частности, к рассказам о ведьмах. Но спешим оговориться, что главная цель нашего труда заключается не в исследовании сложных вопросов о ведовстве и не в подробном изучении материала, представляемого настоящими рассказами, а в сохранении последнего и отчасти в простой группировке его для облегчения работы над ним тому, кто пожелал бы воспользоваться этим материалом для научных обобщений.

Большинство наших рассказов передает случаи из жизни ведьм, упоминая лишь иногда о том, что и ведьмачи-упыри делают или способны делать то же, что и ведьмы. Так, между многими десятками рассказов о явлениях ведьм в разных видах находится всего один рассказ р посещении крестьянского пира ведьмачем-упырем в виде мотылька (см. хут. Егоровка). Затем, повествуя о похождениях ведьм, рассказы останавливаются преимущественно на вредной
—стр. 433—
деятельности ведьм учёных, отмечая лишь, что прирожденные ведьмы являются часто в роли учительниц, но что, несмотря на свои большие знания и свою большую опытность, ведьмы-учительницы меньше причиняют людям зла, чем их вольные ученицы. Сверх того, из тех же рассказов видно, что прирожденные ведьмы сделанное ими самими или учеными ведьмами зло спешат, при первой о том просьбе, исправить. Мало того: там же мы находим, что природные ведьмы пугают крестьянскую молодежь иногда даже с благою целью удержать ее от предосудительных поступков и неприличного поведения. Так, напр., старики-крестьяне восстают против гульбищ молодежи под праздники, и ведьмы разделяют, по-видимому, этот взгляд стариков, потому что ведьмы, как уверяют старухи, пугают собравшихся под праздник на улицу парубков и дивчат, чтобы они не нарушали своими песнями и весельем тишины, приличествующей святости наступающего праздника. Хотя такое строгое отношение ведьм к нарушителям церковных уставов и идет, казалось бы, вразрез с их собственным поведением на шабашах, бывающих обыкновенно под самые большие христианские праздники, но в этом случае мы охотно присоединяемся к той молодежи, которая верит на слово своим многоопытным старушкам. А вот и рассказ одной девушки о подобном случае: «Раз в субботу пишла я на хутор с подругою перед вечером туды, де хлопци и дивчата собираютьця на улыцю. Идымо полем, балакаимо. Бачымо — на нас шось биле бижыть. Мы злякалысь и сталы на мисти, а воно так, шагив на пьять, не добигло до нас, то ж стало; постояло и не знать, де дилось. А мы насылу добиглы до хутора. Тут на краю була хатка, бабуся там жыла, так вона нам сказала, що то видьма нас лякала, що грих пид недилю пиздно на улыцю ходыты» (хут. Малиев).

Старики также не любят, чтобы девушки одни ходили в церковь, особливо к заутрени. И в этом случае у стариков всегда найдется соответствующий цели рассказ, напр., о том, как ведьмы принимают иногда на себя образ подруги девушки, являясь в виде двойника ее. Такие рассказы повторяются матерями, чтобы отбить у дочерей охоту самим, без стариков, ходить в церковь или, вернее сказать, к церкви, так как большинство крестьянской молодежи во время богослужения находится не в церкви, а около нее. Помещаем здесь рассказ о таком явлении двойника, записанный в г. Купянске.

«В субботу увечери подруга подрузи и каже: „Приходь до мене, сестра, завтра удосвита та й пидимо до церкви“. А друга й каже: „Гарно, сестро, прийду“. Ото воны попрощалыся и пишлы: та додому и друга додому. От там, де жила та дивка, що клыкала, силы повечерялы, помолились Богу и полягалы спаты. Да тилько заснулы первый сон, слухают, аж воно стукае пид викно. Матер встала та й пытае: „Хто там?“ — та будыть свою дивку: „Мы вчора заговорились до церкви иты! — так и каже пид викном“. А маты ей и каже: „Та ще, моя дытыночка, рано, ще й не звонылы“. „Де там: уже давно
—стр. 434—
перезвонылы“. От воны засвитыли огонь и пустыли еи в хату. От та дивка встала и начала убираться до церкви. И так ныначе вона чого боитьця и не хочиця ий до церкви иты та вже не смие сказать подрузи, що ий не хочиця. Ну ото вона надила нову сорочку, спидныцю нову, полизла на пич достала онучи. А та подруга сыдыть на лави, а пид тыею лавою стоялы чоботы тии дивки, то вона и нагнулась за чобитьмы, та як глянетьна подружены ноги, а воны в шерсти, так як у видмедя. Вона вже ны жива ны мертва, та дивка. От вона вбралася, от и пишли. Та подруга иде вперед из хаты и выйшла из синей надвир, а ця иззаду за нею, та й в синях остановилась та й каже: „Ой, сестричко, я забула платка“. Як хлопне дверьми та й засунула. А та тоди и крычить ий в двери: „Щастье твое, шо ты так от мене ухитрылась! Бо я не подруга твоя, а сама видьма. Я б тебе научила, як до церкви склыкатысь дивкам!“ От тоди дивка вошла в хату, а вона, видьма, те ж саме и в викно торохтыть. А батько и маты кажуть: „Шо то ты до церкви ны пишла“. „Та це, мамо, не подруга прыйшла, а видьма“. Ото вона, та дивка, раздяглася, знов поляглы спаты, уже и заснули, так аж тоди зачалы до утрени звоныты. Воны повстовалы, засвитылы лампадку и свички, роспустылы ладану и постановылысь Богу молитьця, шо их дочку Бог спас. Ото воны помолылысь Богу и ждалы, ждалы тии дивки, подруги дочки, — нымае. Та вже прибигла удень та й пытае: „Чы ты, сестричко, ны ходыла до церкви?“ „Ни, риднинька, я не приходыла: я спытала, а мене и не пустылы, кажуть: лучше пидем до обидни“. А ця и розсказала, шо ий було. Подруга й каже: „Ты не думай, сестричко, на мене, я не приходыла — мене не пустылы“».

Полеты ведьм на шабаш рассматриваются народом как акт обязанности, возлагаемой на ведьм званием их, а потому нимало не мешают простому люду обращаться в случае нужды за помощью к этим вещим старухам и доверчиво относиться к их словам и советам.

Вот такой случай был, говорят, лет 40 тому назад в г. Купянске. Одна женщина пришла к своей соседке, старухе, слывшею ведьмою, вечером под Пасху, когда ведьмы обыкновенно летают на шабаш. Начали звонить в церквах, старуха стала одеваться; соседка спрашивает ее: „До церкви одягаетесь, бабусю?“ „Ни, моя дочко, не до церкви, а треба лититы“. „Куды, бабусю?“ „Луче и не пытай, треба; хоч — ны хоч, а треба“. „А вы б, бабусю, пишлы до церквы, Богу помолылысь, — так вам ничого и не вдиють“. „Ни, мое сердце, не можно: не полечу, сами являтьця, озьмуть мене и горе буде мини! треба лититы“. „А можно мини поглядиты, як вы, бабусю, политите?“ „Чом ны можно — можно“. Вышли в сени: старуха стала пид бовдур(2) и вдруг, как дым, вылетела из трубы.

В народных рассказах о ведьмах иногда смешивают благодетельных ведьм и упырей со знахарками и знахарями по роду деятельнос-
—стр. 435—
ти их или по находящимися у них принадлежностям. Напр., у знахарок и знахарей, занимающихся ворожбою, особенно важное значение придается из карт пиковой шестерке. Ту же карту непременно имеют и все ведьмы (сл. Калинова), так как она помогает им не только в решении вопросов о будущем, но и в их превращениях. Чтобы карта получила такие необыкновенные качества, для этого, идя на Светлый праздник в церковь, ведьма берет в карман шестерку пик и стоит с нею во время богослужения. Когда священник, выйдя из алтаря с крестом в руках, обратясь к прихожанам, скажет: «Христос воскресе», ведьма в это время тихо произносит: «У мене в кармани карта е». И так повторяет она эти слова каждый раз в ответ на слова священника: «Христос воскресе». Через такое кощунство шестерка пик приобретает таинственную силу, впрочем, в точности рассказчикам неизвестную.

Вещее знание дает природным ведьмам и упырям, как равно и знахаркам и знахарям, силу предупреждать и уничтожать все адские ковы злобных ведьм. Это мы видим, напр., в рассказе о дочери купца — ярытнице(3), где спасительницею молодого человека является бабушка его, которая, впрочем, не названа ведмою, но мы должны по ходу дела признать ее таковой. В подтверждение своего заключения ссылаемся на рассказ о дочери купца и дьячке, приведенный у Чубинского, где избавительницей дьячка от молодой ведьмы является старая ведьма. По иным рассказам в роли покровителей, защитников и спасителей людей от козней ада выступают то знахари, то ведьмачи-упыри, то старые колдуны, то христианские святые и даже сам Бог. Так в наших рассказах дядя-знахарь помогает своему племяннику-портному избавиться от молодой ярытницы; чумак-знахарь защищает новобрачных от старой ведьмы; старый колдун возвращает человеку, превращенному своей злой женой в воробья, прежний его человеческий образ и представляет ему средства к исправлению жены. Для сличения указываем на рассказ у Драгоманова «Видьма та видьмач», на сказку у Рудченка «Упырь и Миколай» и на рассказ у Манжуры «Видьма». В последних двух сказаниях покровителями и спасителями являются не знахари, а св. Николай и сам Бог. Такое замещение сказочных благодетельных личностей лицами христианского культа не представляет ничего выходящего из ряда обычных приемов в произведениях народного слова: в любом из сборников народных сказок можно указать несколько примеров перехода сказки в легенду и, наоборот, легенды в сказку.

Способность ведьм к превращениям, по народным рассказам, безгранична. Ведьма может принять вид иглы и копны сена, мухи и лошади, медленно ползущего бревна и быстро несущегося вихря. Чем же и как объясняют крестьяне такую удивительную способность ведьм? Большинство видит в этом искусстве уменье ведьм, при
—стр. 436—
помощи нечистой силы, отводить глаза, морочить, меньшинство признает, что подвергается превращениям не тело ведьмы, а душа ее, что тело ее остается дома бездыханным в то время, когда блуждающая душа меняет свой образ, являясь людям в разных видах. Переворотил, напр., солдат тело ведьмы, ушедшей на промысел, головою туда, где лежали ноги, и возвратившаяся с ночных похождений душа ее начинает ходить и летать вокруг да около «то куркою, то мухою, то пчелою», чтобы как-нибудь попасть в свою телесную оболочку, однако не может войти в нее, пока тело не было приведено в положение то, в каковом его оставила душа, когда ушла странствовать (см. сл. Тарасовка). Большинство же рассказчиков в опровержение заключения о превращениях одной души ссылается на общепризнанные случаи и всем, мол, известные факты, когда вместо пойманной и отпущенной с обрубленными лапами собаки, подкованной лошади, поднятой на дороге и воткнутой с ниткой в стену иглы оказывается не дух бестелесный, а телесная, чувствующая боль женщина-ведьма с отрубленными на руках пальцами или с подковами на руках и ногах, или с продетой в уши ниткой. Разъяснение подобного противоречия во взглядах крестьян на самую типичную сторону, характеризующую полудемоническую натуру ведьм, выходит по своей сложности за пределы нашей задачи и наших средств, но тем не менее заслуживает серьезного исследования.

В самом деле, разве не интересно уже и то одно, что, по народным рассказам, черт и его слуги оказываются в конце концов посрамленными, несмотря на все сверхъестественные силы, находящиеся в распоряжении их? Возьмём наших ведьм: кто только не колотит их, не потешается над ними?! и казак, и солдат, и чумак, и кузнец на правах знахарей всячески глумятся и издеваются над ведьмами. Каждый мальчик-первенец может избить ведьму первой попавшейся ему под руку палкой, да и каждый человек, вооружась осиновым колом или притыкой из плетня, получает власть над ведьмой и смело может наносить ей удары, а храбрецу — так тому не нужно против ведьм никаких талисманов: бей ее только наотмашь да хватай за волоса левою рукой, а затем таскай ее вволю: не посмеет и пискнуть, а не то что сопротивляться. А что народ везде умеет бить, об этом нечего и распространяться.

Лет 30 тому назад показывали нам в г. Купянске старуху с совершенно обезображенным шрамами лицом и говорили, что она ведьма, а пострадала при следующих обстоятельствах. Поздно вечером вез крестьянин по Колонтаевской улице на мельницу рожь в мешках, видит — бежит за санями большущая крыса да старается вспрыгнуть на мешки. Сколько не отгонял ее мужик от саней, не мог прогнать, так вместе с крысой и доехал до мельницы. Рассказал здесь мирошнику о чудной крысе, а тот ему и говорит: «Знаю я, что это за крыса! Надоела она мне хуже горькой редьки. Постой, не
—стр. 437—
будет больше таскаться сюда». Взял да и поймал эту крысу. Внес ее в сукновальню,(4) бросил в ступу и приказал ударить пестом три раза, а потом выбросить за греблю. Наутро нашли около гребли женщину, всю окровавленную, со страшно изуродованным лицом и перебитой рукой. Так поступает народ с ведьмами, попавшимися к нему в руки; тут и таинственная сила чародейства оказывается несостоятельной.

Чтобы изловить ведьму, выдаивающую коров, заседают для этого обыкновенно за бороною; причем засевший или поймает ведьму, или просидит до утра в своей засаде, загипнотизированный словами ведьмы. В первом случае он зачисляется общественным голосом в разряд знахарей, хотя пойманная им ведьма оказывается чаще всего какой-нибудь бедной вдовой или соседкой-солдаткой. Во втором случае, конечно, виноват сам ловивший: не спросясь броду — не суйся в воду, не зная подходящих заклинаний, нечего было и храбриться.

Мы допускаем возможность гипнотического внушения как со стороны лиц, ворующих по ночам у коров молоко, так и со стороны лиц, разыгрывающих роль знахаря. Некоторые из стариков-солдат, служивших еще в бывших военных поселениях, признавались нам в том, что им не раз в течение своей службы приходилось выдаивать чужих коров, изображая из себя ведьмача. А что и в наше время во всякой слободе найдется женщина, и не одна, промышляющая воровством молока, — против этого трудно спорить. Но если, с одной стороны, воровство молока составляет реальную основу рассказов о ведьмах и ведьмачах, то, с другой, — где же лежит неиссякаемый источник сказаний о явлениях этих духочеловеков в разных видах? Настроенное традиционными рассказами воображение человека, находящегося в возбужденном состоянии, — а в таком состоянии, без сомнения, и находится каждый из крестьян, засевший ловить ведьму, — легко переходит в галлюцинацию; во-вторых, хвастовство лиц, слывущих знахарями и приписывающих себе подвиги древних полубогов и сказочных героев в современной, соответствующей обстоятельствам обстановке, и, наконец, рассказы бабушек и дедушек, наивные, но не всегда бесхитростные, — вот те ключи, конечно не все, которые изобильно питают своими мутными водами широкую реку народных суеверий.

Что душа человека сохраняет и по смерти свой телесный образ — это есть общераспространённое верование; но что она есть существо материальное, в таком веровании народа мы видим остаток архаического воззрения на природу человека, воззрения, находящего себе достаточную пищу в разных поучительных легендарных сказаниях. По этим сказаниям выходит, что душа обладает всеми физическими свойствами материального существа, так как она говорит, ест, пьет, чувствует боль ударов и сама может наносить их другим. И если, по словам древнего поэта, к Одиссею слетались тени умерших, чтобы напиться крови зарезанных им баранов, а он своим
—стр. 438—
мечом удерживал эти тени на приличном расстоянии от ямы с кровью, то и существующее ныне в народе поверье о том, что наши умершие ведьмы и упыри лакомы до крови, не представляет ничего поразительного, равно как и вера в охранительную силу железа. Все это не более как известные формы переживания, памятники древнего умственного состояния народа, характеризующие отчасти и нынешнее мировоззрение его.

***

Ведьма — это женщина, доящая по ночам чужих коров и портящая их. Таков общий ответ крестьян на вопрос: что такое ведьма? Одни называют ее при этом волоцюгой, потому что она везде волочится, таскается по ночам; другие — нечистью, потому что она знается с нечистою силою и делает нечистые дела; третьи — поганью или паганкою, потому что все ведьмы отличаются, по словам крестьян, натурой страстной, все они чувственны, похотливы; называют ведьму лыхою лычыною, потому что она способна принимать разные образы и в таком виде делать людям различные пакости; и, наконец, называют ее просто видьмою, видюгою, видьмачкою, то как одаренную способностию узнавать сокровенное, тайное для простых смертных, то как подругу видьмача, опырякы, то есть главного начальника над ведьмами.

Пожилые ведьмы имеют определенные характерные черты, по которым их легко отличить среди других старух; молодых же ведьм трудно по одному внешнему их виду или по наружности их узнать между другими обыкновенными женщинами; только страстность натуры, влюбчивость, выражающаяся в открытом ухаживании за молодыми парнями, выдает их. Таких отличающихся похотливостью молодых ведьм называют также еретницами или ярытницями, причем им обыкновенно вместе с тем придается характер волшебниц, чаровниц.

Вот как описывает, со слов крестьянки, наружность ведьмы учитель начального училища в сл. Кабаньей П. М. Марусов: пожилая женщина, чаще старуха, высокая, тонкая, худая, костлявая, несколько сгорбленная, растрепанные или выбившиеся из-под платка волоса, большие, с сердитым выражением глаза, желтые или серые, косой из-под насупленных бровей взгляд, всегда вбок, а никогда прямо в глаза другому человеку; в зрачках «мальчики» головою вниз (сл. Араповка); рот широкий, губы тонкие, подбородок выдавшийся вперед, руки длинные. Таков портрет старой ведьмы, нарисованный крестьянкой. Затем у прирожденной, «родимой» ведьмы всегда есть небольшой подвижной хвост и черная вдоль спины полоска волос — «чорна стежка» от затылка до пояса.

Для того же, чтобы вполне убедиться, что слывущая за ведьму
—стр. 439—
женщина есть действительно настоящая ведьма, для этого рекомендуются следующие приемы и средства.

1. Проходя мимо группы женщин, стоит только сложить «дулю» и положить ту руку себе под мышку, то если между собравшимися женщинами будет ведьма, она непременно начнет браниться. Этот прием оказывается особенно действительным, если употребить его на Светлый праздник. «Як идеш по юлицы на самый Вылыкдынь, то возьмы дулю стулы и пид плыче полжы и тым плычем повырнысь до баб, де воны сыдять, бысидують, — та из баб, яка видьма, буде ругаты тебе и скаже: „На чортового батька ото мини дули даеш? — виднысы своему батькови!“» Другие говорят, что нужно сложить не одну, а две дули, и положить правую дулю под левую мышку, а левую — под правую, — в результате брань ведьмы (сл. Араповка).

2. Достаточно, проходя по той улице, где живет ведьма, плюнуть назад, чтобы она тотчас же выскочила из своего двора на улицу.

3. Полить теплым, свежим из-под коровы молоком сор на дворе, — ведьма немедленно прибежит на то место, потому что иначе «вона так нудытымытся, шо хвора зробытця» (сл. Ново-Николаевка).

4. Налить на сковороду молока той коровы, которую доит или которую испортила ведьма, и поставить сковороду на огонь, — ведьма тотчас явится, потому что по мере того, как будет согреваться на сковороде молоко, будет постепенно вместе с тем усиливаться у ведьмы внутренний жар (сл. Калинова). Войдя в хату, ведьма или ведьмач будет усиленно просить позычыть ей чего-нибудь, но на эти просьбы не следует обращать ни малейшего внимания; тогда она станет убедительно просить вынуть из печи сковороду, не мучить ее, — скажет, что у нее внутри так горит и кипит, как кипит на сковороде молоко. Тогда делай с ведьмой что хочешь: она поклянетсяникогда больше не заглядывать в загороду, где коровы, и вылечить испорченную. Другие (сл. Кабанья) советуют вылить вскипяченное на сковороде молоко под порог, ведьма немедленно появится и скажет: «Нашо вы мучыте худобу?»

5. В течение Великого поста бросай каждое воскресенье, начиная с Сыропуста,(5) по одной палочке на печь за комин, а на Светлый праздник, пришедши из церкви, собери все семь палочек, брошенных на печь, и зажги их на припечке, — ведьма явится просить огня (сл. Ново-Николаевка).

6. Если пожелаешь, чтобы к тебе пришла ведьма, возьми в рот сырой вареник, ложась спать, продержи его не вынимая целую ночь во рту, и тогда наутро придет к тебе ведьма и будет сидеть у тебя до тех пор, пока не дашь ты ей куска хлеба (г. Купянск).

7. На заговены пред Великим постом надо выдолбить из вареника сыр и положить его за щеку и переночевать с ним, а утром вынуть и завязать его в пояс. Потом в течение поста побывать с тем сыром в церкви 12 раз и, наконец, пойти, имея его в поясе, под
—стр. 440—
Пасху к заутрени. При обхождении вокруг церкви ведьма подойдет и будет просить сыру (сл. Тарасовка). Или (г. Купянск) в это время, при звоне во все колокола, войти в колокольню с тем сыром во рту и смотреть оттуда на народ, можно увидеть тогда всех местных ведьм: бабы с доенкой на голове, бабы с доенкой в руках, собаки с доенкой в зубах будут проходить мимо вместе с торжественной процессией вокруг церкви, и там же среди народной толпы будут двигаться копны сена, идти кошки, свиньи, катиться колеса, белые клубки, — короче сказать, ведьмы явятся в тех видах, какие принимают они на себя во время своих ночных похождений.

«Одын солдат, шоб узнаты видьм в тим сыли, де вин жыв, здилав так: взяв на остатним тыждни Масляныци вечером замисыв велыкый вареник з жытной мукы и злипыв ёго с сыром и поставыв его варыты. Зварыный варенык салдат переломыв надвое, хлиб из вареныка зараз зъив, а сыр положыв в рот й держав его в роти до другого дня. На другий день досвита вынув из рота сыр, завьизав в платок и повисыв на гвиздку, и як в церкву йшов пид Свитле Христово Воскресенье, то й сыр взяв с собою. Тике шо вин ввийшов в церкву, як до ёго пидходе стара жинка и говоре: „Слухай, мылый салдатык, отдай мини то, шо ты держыш!“ Салдат ии и спрашуе: а шо я держу? А видьма отвичае: „То, шо ты держав сегоднышню ничь в зубах“. И при сых словах подае ему цилый кошелёк грошей за сыр. Пидишло ще шисть видьм, и вси началы здорово прохаты ёго уважыты ихний просьби: отдать им сыр. Но салдат рышывся отдать его тико за шапку-невыдымку. Видьмы согласылысь на просьбу салдата, и старша из ных зараз здилалась кишкою и побигла за шапкою. Через никоторое времья явилась опять и подала салдату шапку-невыдымку, за которую и получыла сыр. С того часу той салдат здорово розбогатив» (г. Купянск).

8. Вместо сыру можно взять в рот, идя в церковь на Страсти, узелок маку — ведьма подойдет и будет просить выбросить его изо рта.

9. Или «видьму можно взнаты пид Вылыкдень: як стануть дочитуватьця до Хрыста, — кожна видьма поспиша ухватытьця за дужку дверей. Дывысь, яка ухватылась, то й видьма» (сл. Колодежная).

10. Если корова испорчена весною пред Пасхой, то хозяйке испорченной коровы следует только приготовить квашу и поставить ее варить на Велыкдень, чтобы к ней явилась ведьма, испортившая корову. Ведьма войдет в хату и тотчас спросит: «Шо ты, кума, варыш?» (сл. Кабанья).

11. Чтобы узнать между женщинами ведьму, нужно спрятать на Троицу тот колышек, которым делают в земле дыры для клечанья, а на Пасху принести его в церковь и, когда люди будут выходить из церкви, выставить из рукава конец колышка. Насколько выдвинешь кончик колышка, настолько и ведьма высунет язык изо рта и будет с высунутым языком осматриваться кругом, стоя у дверей. Впрочем,
—стр. 441—
что у нее высунутый язык, этого никто, кроме держащего колышек, не будет видеть.

12. Если подозреваешь какую-нибудь женщину, что она ведьма, то, увидев ее входящую в хату, обрызни перед нею на порог иорданской первой непочатой воды или напиши на пороге крест, то, если эта женщина действительно ведьма, она ни за что не переступит через порог и не войдет в хату. «Була у мене сусидка, ии запримитылы, неначе вона видьма. Хлопци ии в праву середу биля колодця облылы водою, як воду освящалы. Ввечери дощ пишов, а вночи у тых хлопцив пыкы хтось перекаляв не знать чым — не пры вас будь сказано. А вона у мене сыто брала в позычкы; я и стережу, колы вона его мини прынесе, думаю, сама за ным не пиду. Як побачыла, шо вона нысе сыто, зараз на порози хрест крейдою и написала, та не посыредени, а так, биля пьяткы. Сусидка двери видчиныла та порогу й не перешагне и каже: „Возьмить, спасиба вам, сыто!“ А я ий кажу: „Зайды в хату, положы сама на столи“. Вона як бросе сыто наперед хаты, а сама и побигла и бильш до мене не прыходыла» (сл. Тарасовка).

13. «Як узяты на Ивана Купала лыпову хворостыну и гнаты ею в череду корову, то видьма пидийде и буде прохаты цю хворостыну» (сл. Колодежная). В г. Купянске говорят, что выгонять коров и скот вообще ни в каком случае не должно липовой хворостиной, а всегда следует употреблять для этого ясеневую, потому что от первой коровы худеют, а от второй — гладкими, жирными.

14. Женщина, пришедшая под Ивана Купала к костру просить огня, — ведьма.

Ведьмы не участвуют в крестных ходах на воду, особенно на крещение; вообще не любят воды; во время дождя бывают больны; купаются в реке лишь тогда, когда при солнце идет дождь; отказываются от кумовства, а если ведьма согласится быть восприемницой, то или сама во время крещения ребенка заболеет, или ребенок, чаще же последний при погружении его в воду умирает на руках священника.

Различают ведьм прирожденных, родымых и ведьм ученых, робленных. Первые-то и имеют хвост и черную смугу вдоль спины от затылка до пояса; у робленных же нет ни хвоста, ни смуги. Родимые ведьмы считаются выше, важнее робленных потому, что они могут не только причинять вред, но и исправлять его, будет ли он сделан ими самими или другими, безразлично; между тем как ученая ведьма может натворить много пакостей, но не в силах поправить раз сделанного зла. Говорят: «Родыма робе урону меньше, а знае бильше».

Передают за достоверное, что в сл. Кабаньей и в наше время можно еще услышать, когда поссорившиеся женщины начнут бра-
—стр. 442—
ниться, такие слова: «Мовчи! ты роблена видьма, а я рождена: я важнища вид тебе, я бильше тебе знаю!»

Откуда же и как робленая ведьма приобретает свое ведовство?

Робленые ведьмы учатся своему искусству у родимых ведьм, у ведьмачей, иначе опыряк, атаманов над ведьмами, и, наконец, непосредственно у самих чертей. При изучении таинственной науки ведовства употребляют обыкновенно, по общепринятому мнению, какую-то мазь, которая сообщает лицу, помаравшему у себя известную часть тела его, способность летать; переворачиваются через натянутые верёвки или воткнутый в землю нож, вообще же отрекаются от Христа и вступают в сношения и в договоры с чертями, что и выражается прежде всего поруганием, осквернением своего креста или иконы и хлеба: эти действия совершаются обыкновенно ночью на средокрестной дороге или на берегу реки, или на лотоках у мельницы, то есть в тех местах, где, по народному верованию, преимущественно обитают черти.

«Видьмы вчатьця у старых родымых видём, одна у однии. Як иде жинка вчитьця видьмуваты, то вона знима з себе хрест и кладе в чобит пид подошву, — це и значить, що вона од Хрыста видступе» (сл. Колодежная).

Женщина, желающая сделаться ведьмой, должна взять икону Божией Матери, которой она была благословлена родителями при выходе замуж, пойти с нею в темную ночь под водяную мельницу и там, положив икону на землю, потоптать ее ногами. При этом надо прочитать три раза «Отче наш» наоборот: начиная «от лукавого» и кончая словом «отче». Когда все это будет проделано, баба при помощи нечистой силы становится ведьмой и может делаться по своему желанию то собакой, то кошкой, то копной и т. д. Или, чтобы сделаться ведьмой, надо на голом току перекинуться три раза через нож, поставленный вверх острием. При этом говорят какие-то слова, известные старым ведьмам, составляющие их секрет и передаваемые той бабе, которая учиться ведьмовать. Впрочем, этот секрет передается обыкновенно также перед смертью близкому лицу, желающему приобрести знания старой ведьмы. Во всяком случае ведьма умывает свою ученицу каким-то наваром, и та летит в трубу и возвращается назад уже ведьмой. Образование, однако, заканчивается не здесь, а в Киеве на Лысой горе,(6) куда ведьмы летают под большие праздники на совет с главными упырями и с нечистой силой, после чего бывают там игры и пляски, как то собственными своими глазами видел солдат, стоявший на квартире у вдовы, которая была ведьма. Раз ночью, когда он уже лежал в постели, притворившись спящим, стали сходиться в хату бабы, то были роблыны ведьмы, а хозяйка его была ведьма рождена. Она наготовила какой-то мази и поставила на припечку. Когда собрались все местные ведьмы, то стали подходить одна за другой к припечку и мазать этой мазью у себя под мышками: как только какая помажет, так тотчас и полетит
—стр. 443—
в трубу. Солдат лежит да смотрит, а когда все бабы улетели, встал да прямо к припечку и недолго думая взял да и себе помазал под мышками. И не почувствовал, как что-то вынесло его в трубу, понесло по воздуху и как он очутился на Лысой горе, где была и хозяйка его с своими подругами. Хозяйка оглянулась, увидела солдата, бросилась к нему: «Чого ты сюды забрався? — прошипела она, — хто тебе просыв?» Потом подала ему лошадь и велела скорее садиться и уезжать, но дорогой не говорить лошади ни «но», ни «тпру». Солдат немедленно сел на коня и поворотил назад домой, но дорогой думает: что я за дурак буду, что не скажу ни «но», ни «тпру», да и крикнул на коня: но!В ту же минуту полетел вниз и упал в такой густой непроходимый лес, что из него не видно было ни луны, ни звезд, ни неба. Едва на четвертый день добрел солдат домой на свою квартиру (сл. Кабанья).

Ведьма ночью, когда все домашние уснут, садится на лопату, которой сажают хлебы в печь, вылетает на ней в трубу и летит в Киев на Лысую гору, куда собираются все ведьмы и черти на так называемый шабашю Шабаш бывает под большие праздники, в особенности же «пид Велыкдень и Здвиження»; начинается он «як люды обиснуть» и продолжается «до первых пивнив». Известно, что все ведьмы и черти стараются до первых пивнив убраться домой восвояси, иначе им уже не придется попасть туда до следующей ночи. На шабаше происходит пляска, черти любезничают с ведьмами, но бывают ли там между ними и плотские отношения — неизвестно. Рассказывают, что как-то к одной женщине-ведьме зашел переночевать солдат. Это было «пид Здвиження». Около полуночи хозяйка воткнула в землю нож, перекинулась через него и улетела на лопате в трубу. Солдат не спал и все это видел. Вставши, он и себе перекинулся, как и ведьма, через нож и, сев на помело, умчался вслед за хозяйкой в трубу и полетел в Киев на Лысую гору. Этот-то солдат и видел, что делают на шабаше ведьмы, черти и прочая нечисть, и пересказал другим (сл. Араповка).

«Была у нас в селе одна женщина по фамилии Ланцюжиха. Она захотела сделаться ведьмой, пошла к реке и просидела на берегу до полуночи. В полночь вышел к ней из реки сатана и спрашивает ее: „Чего ты сидишь здесь?“ Она отвечает ему: „Сделай меня ведьмой“. Сатана и говорит: „Я сделаю тебя ведьмой, если ты согласишься каждый месяц танцевать со мною“. Ланцюжиха согласилась танцевать с сатаною один раз в месяц на гульбище, и он сделал ее ведьмой. Все люди скоро узнали, что она ведьма. А у нее была взрослая дочь и все стали говорить, что и дочь ведьма, но один казак не поверил словам людей взял да и женился на ней. Живут молодые ладно; но вот казак стал замечать, что жена его каждый месяц бывает больна. Что за причина? Раз ночью слышит он, что жена положила ему что-то под голову и сама встала и вышла в сени; посмотрел — три узелка. Взял он и тотчас выбросил их в окно.
—стр. 444—
Подбежала собака, обнюхала их, прилегла да сейчас же и заснула. Вот так штука! Подумал казак и притворился спящим, чтобы подсмотреть и узнать, что будет делать его жена. Видит: входит жена, а следом за нею ведьмы. Собралось их много, полная хата; выкопали они из-под порога горшок, в котором была мазь, составленная, как после открыла казаку жена, из собачьей кости, кошачьего мозга и человечьей крови. Ведьмы начали мазать себя этой мазью, приговаривая: „Лети, лети на Лысую гору“, и потом все повылетали в трубу. Тогда казак встал и стал себя мазать, говоря также: „лети, лети“, — полетел и он. Не долетая до середины гульбища, остановился с краю, где были в сажнях дрова; притаился за дровами и высматривает оттуда. Видит: жена его отплясывает с сатаною, а тот сатана с буйволовыми рогами и с львиным хвостом. Не стерпел казак такого позору, как крикнет: „Ах ты, проклятый сатана!Ты зачем это с моею женою пляшешь?“ Крикнул да и сам испугался, спрятался за дрова, а сатана, услышав крик, бросил танцовать и побежал искать того, кто кричал. Но жена казака предупредила сатану, подвела к мужу большого белого коня и сказала: скорей садись и поезжай домой, а не то беда, дорогой все покрикивай: но! Возвратился казак домой, привязал своего коня к стрехе хаты, а сам поднял два выброшенных им узелка, снова лег в постель, положил их себе под голову и тотчас заснул. Утром вышел казак из хаты посмотреть своего коня, а там вместо коня стоит большая белая палка. Стал казак бранить свою жену, а та ему в ответ: „Я не виновата: это дело моей матери, ты сам видишь, что мне нелегко танцовать с сатоною“ (г. Купянск).

По словам одной старухи, ведьмой делаются таким образом. Околела, например, лошадь или корова, выволокли ее на выгон. Женщина, желающая стать ведьмой, узнав об этом, выходит в темную ночь на то место, где брошено околевшее животное, становится перед трупом и смотрит на него пристально, в каком-то забытье. Постояв в таком состоянии несколько минут, быстро бросается к трупу животного, пробивает в боку его дыру и влазит внутрь его. Полежит там несколько времени и вылазит оттуда, но уже в другую сторону, через другой бок. Выходит из трупа настоящая ученая ведьма, вполне усвоившая науку превращений, получившая способность принимать желаемый вид, то есть способность превращаться в собаку, кошку, копну, клубок и т. п. С этого времени она и начинает свои ночные похождения: ходит доить коров, отчего они портятся; других же коров она заедает, отчего они совсем пропадают; летает в Киев на собрания, совершая полет туда и обратно в одну ночь, мстит тем, кто ее обидит: сделается, напр., клубком и бьет того человека в грудь, а ее самое спроста не ударишь. Говорят, что ее можно ударить только куском старой оси, да и то бить не ее, а бей наотмашь по ее тени, тогда попадешь (сл. Гусинка).

—стр. 445—
Когда какая-нибудь женщина захочет научиться ведовству, то идет к известной природной ведьме, сняв с себя предварительно крест; та мажет ей осиковой корой под руками и заставляет перевернуться через веревки, которые у нее через всю хату протянуты. Тотчас она превращается в сороку и затем вместе с хозяйкой-учительницей летят в Киев на Лысую гору для посвящения во все тайны ведовства.

«Зашел к одной женщине сторонний прохожий человек и попросился переночевать; хозяйка пустила его в хату. Вошел, видит: а через всю хату протянуты веревки. Он и спрашивает: „На что это у тебя, хозяюшка, столько веревок?“ Она ему ответила, что берет мыть чужое белье, так вешает его сушить на этих веревках. А дело-то было совсем не так: хозяйка была старшая на селе ведьма, и к ней по ночам сходились молодые совершенствоваться в своем искусстве. Прохожий полез на печь спать, лег на печи и видит: сошлось в хату несколько женщин и начали делать то же, что и хозяйка. А та помазала себе под плечами осиновою корою, перевернулась через веревку, сделалась сорокой да в трубу. Прочие женщины проделали то же, что хозяйка, и вылетели все сороками в трубу. Через несколько часов все ведьмы возвратились назад и стали говорить между собою о том, что каждая из них успела сделать: „Я корову сдоила“, — сказала одна. „А я — кошку“, — похвалилась другая. „А я — собаку“, — перебила их третья. Так каждая из молодых ведьм хвалилась своими успехами пред старой ведьмой, их учительницей» (сл. Тарасовка).

Вот еще один общеизвестный прием сделаться ведьмой. Ночью на Ивана Купала снять с себя крест, взять икону, хлеб и нож, пойти к реке и положить на самый край берега у воды икону и хлеб. Потом проткнуть хлеб ножом, перевернуться на тот нож и «накалять» на икону. Тогда получишь способность принимать по желанию разные виды. Приводим рассказ крестьянки о том, как она хотела ведьмой сделаться.

«Попустыв Господь гриха: захотелось мини видьмой зробыця. А я чула, що треба пид Ивана Купала скынуты с себе хрест и з вечераБогу не молыця, а опивночи взяты хлибыну, ниж и яку-ныбудь икону и питы на ричку, де воткнуты ниж с берегу в воду, покласты биля нёго на берези хлибыну и икону, статы ногамы на икону, а рукамы взятыся за них та й напоганыты на святу икону. Ото тоди явятця видьмы и навчать, як и що робыты. Я так и зробыла. Пид Купала зняла с себе хрест. Богу ны молылась, а як перви пивни заспивалы, пишла на ричку, взяла с собою хлибыну, ниж и икону. И иты до ричкы мини було ны страшно, тилько неначе шось мене вперед товкало, а назад оглянутыся ны смила. Прыйшла до берегу и вже хотила ногамы статы на святу икону, а третий пивень и заспивав. Тут мене Бог и спас: я чула, як гришна душа, як третий пивень заспивав, покаялась Богу, и Бог ии прыняв, — да так
—стр. 446—
мини стало страшно, так страшно, що и з миста не можу тронуця. И вже ны знаю, як я начала молытвы чытаты, як перехрыстылася, як пидняла икону — хлибыну та ниж покынула — та як побижу додому! А воно за мною гуде та неначе мокрымы тряпкамы по пыци хлюще та бье. Шисть ныдиль писля того лыхоманка мене трусыла и тилько покынула, як я батюсци посповидала та вин мене запрычастыв. Цур ему з ёго поганью проклятою! И тепер ще жахаюся» (хут. Нижний Соленый).

«Видьма и видьмач добувають свое видёмство наукою, е и таки, шо и от природы, та ридко. Наука ця преподаетця самым старшым видьмачем — опырякою: як хто хоче научыця видьмуваты, то уперед объяве опыряци, вин тоди и научыть або прыкаже другий видьми, шоб учыла. А учыть вона от як: назбырае та видьма соби подруг-видём, и поставлять ти видьмы сырыд хаты ночвы з молоком и начнуть там купаця. Як покупаютця вси в молоци у ночвах и той, що вчитця, тоди йдуть из хаты и сидають на лыпову кору, а та кора й нысе видём учащагося угору, та так высоко, шо аж за хмары. И лытять воны до самого Кыева, а тоди выртаютця назад. Як прылытять додому, то у двери ны йдуть, а лизуть у трубу, а из трубы и в хату та в ночвы и обмыютця, шо запачкалось у труби. Ото раз учащийся полита з нымы, а тоди и сам умитыме видьмуваты» (хут. Малиев).

«Усе одно шо видьма, шо видьмач: воны мають одын прызнак и однакову сылу, а над нымы есть саме старшый, ёго называють опырякою, вин — ны вченый, а родымый; ему уси видьмы и видьмачы повынуютця и по ёго прыказу поступають скризь. Вин, видьмач, прыказуе, у кого доить коров, а в кого ны нада. Ото воны и знають свого атамана-опыряку. Вин завидуе тымы видьмамы, у яки слободи вин сам жыве, и воны у опырякы учатця видьмуваты» (сл. Ново-Николаевка).

Тот же взгляд на упыря как на главного учителя и начальника ведьм и ведьмачей мы находим и в нижеследующем рассказе, изложенном учителем начального училища в сл. Калиновой Д. Пелиховым со слов местной крестьянки.

Некоторые говорят, что ведьмами делаются одни только женщины, но большинство местных малороссов признает, что и мужчин тоже очень много поступает в ведьмачи. Вот что передавала мне одна здешняя старуха. Лет 30 тому назад один из дальних родственников ее жил в городе. Не знал он никакого мастерства и не занимался ничем положительно, но жил очень, очень богато, так, что ближние соседи завидовали его богатству и всячески старались узнать, откуда оно лилось к нему; но как они не ухитрялись открыть источники его доходов, все было напрасно. Знали, что у него была изба в две комнаты через сени, что в одной комнате жил он сам и никого в нее не пускал, особенно после солнечного заката, а в другой жил работник с работницей. Больше людей у него не было, так как он был человек не семейный. Работнику его было лет под
—стр. 447—
сорок; был он очень усердный, трудолюбивый человек и обладал при том необыкновенной силой; хозяин уважал его и платил ему хорошее жалованье, но все же скрывал и от него свои занятия. Таким образом, тайна для соседей была также тайной и для домочадцев. Но это обстоятельство только еще сильнее возбуждало любопытство у последних. Работник и работница прежде всего обратили внимание на то обстоятельство, что хозяин их, кто бы ни приглашал его к себе в гости, всегда обещался быть вечером и никак не ранее 10 часов; днем же, бывало, ни за что и ни к кому не поедет в гости. А также заметили, что когда наступит час ехать в гости, то неизвестно откуда подъезжает к крыльцу карета парою вороных рысаков, и лошадьми правит разодетый кучер. Как только явится у крыльца эта карета, хозяин ни одной минуты не остается в комнате, чем бы ни был он в то время занят, все бросает и сейчас же выбегает, садится в карету и едет. Гостит он всегда не более часу и возвращается домой на тех же лошадях. Было замечено и то, что лошади, карета и кучер сейчас же исчезают, как только хозяин выйдет из кареты. Кроме того, работник обратил внимание на шум по ночам в комнате хозяина и несколько раз пытался узнать, отчего происходит этот шум. Но первые попытки были безуспешны, потому что в то время, когда в комнате хозяина слышался шум, окна и двери в той комнате, где жил работник с работницей, всегда бывали снаружи заперты, а окна закрыты сверх того ставнями. Но работник тем сильнее и упорнее старался открыть тайну хозяина. Вот раз случай поблагоприятствовал ему в этом. Хозяин лёг днём отдохнуть да и заснул, а дверь в свою комнату забыл запереть, что он обыкновенно делывал прежде. Работник не упустил случая проникнуть тайком в комнату хозяина, пробрался туда так осторожно, что и работница того не заметила; залез на печь и прикрылся лежавшим там разным платьем и так пролежал там до полуночи, не слыша ничего особенного. В самую полночь отворилась дверь и в комнату хозяина вошло человек тридцать гостей: тут были старики и старухи, мужчины и женщины средних лет, парни и девки, и у каждого и у каждого из них было по ведру в руках. Как только все они вошли в комнату, то сейчас же по команде хозяина выстроились в ряды, по одну сторону стали мужчины, по другую — женщины. Прежде всего хозяин спросил мужчин: „А что, господа, ставни в комнате работника закрыты и дверь заперта?“ Стоявший крайним из мужчин отвечал: все сделано как следует, не беспокойся! После того хозяин обратился ковсем: „Теперь кладите каждый на стол следуемую мне часть их того, что в прошедшую ночь заработано вами“. Большая часть мужчин и несколько женщин подошли к столу и начали класть на него или же бросать деньги; оставшиеся на местах заявили, что для них прошедшая ночь была неудачная, а некоторые прибавили, что они едва не поплатились своей шкурой. Окончив сбор денег, хозяин заявил своим подчиненным, что сегодня предстоит им путешествие на
—стр. 448—
Лысую гору, куда сегодня должны собраться ведьмы и ведьмачи со своими начальниками со всего света, а потому, добавил он, кто из вас плохо знает свое дело, тот пусть идёт в огород к колодцу: я там доучу. Сказавши это, он вышел из комнаты; два парня и три девки последовали за ним. Остальные поставили свои ведра в сенях, затем возвратились в комнату и повели беседу о предстоящем им полете со своим начальником, которого они называли опырякою, на Лысую гору. Через полчаса возвратился опыряка со своими учениками в комнату и сказал бывшим в ней, что уже пора лететь. Далее идет обычный полет подсматривающего лица на коне, который, как это всегда случается в подобного рода рассказах, оказывается палкой. В заключение учитель Пелихов прибавляет, что, по словам старухи, все сказанное ею не выдумка, но что все это она сама слышала от того работника, который жил у ее родственника и летал вслед за ним на белом коне, как и другие учавствовавшие в том полете лица, ведьмачи и ведьмы, в то время как их предводитель-опыряка мчался впереди их на вороном коне.

По другим сообщениям (сл. Кабанья) ведьмы летают в Киев не на лошадях, а на своих учителях-упырях, у которых они не только учатся, но и живут в плотской связи с ними, и садятся на упыря не по одной, а все прицепляются к нему и мчатся по воздуху целой группой.

Кто посмелее, тот обращается за наукой ведовства непосредственно к чертям, хотя в таком случае учение обходится несравненно дороже, чем учение у упырей, — ведь упырь все-таки человек, а то черт. Однако рассказчицы не передают подробностей учения у чертей.

«Жинка як задумае зробытця видьмою, пиде пид чию-небудь корову, надое молока, зробе сыр, сваре вареникив, а тоди и иде з нымы в поле. Найде там крыныцю и отдасть вареныкы лукавым, а воны ий дадуть водкы. А дали вона, шо уже ий не буде, як вытерпе все, то й буде видьмою» (сл. Ново-Николаевка).

Так как ведьмам приходится и при жизни и по смерти много терпеть, то лица, желающие посвятить себя ведовству, прежде приема их в цех ведьм обыкновенно подвергаются и́скусу.

«Жыло в хутори дви кумы; одна з ных була видьма. Захотилось и другий вывчыця колдовству. Раз прыходе вона до кумы-видьмы и каже: „Кума, а кума, научы мене колдовству“. „Ты не вытерпыш, — отвича видьма. — Пиды зараз додому и подывысь, шо у тебе в скрыни“. Вона зараз пишла подывылась, а там хто й зна скилько напыткив и наидкив. Вона то того вкусе, то того хлебне. Тоди закрыла скрыню и пишла до видьмы. Видьма й пыта: „Шо там у тебе було?“ „Багацько напыткив и наидкив“. „А ну пиды тепер подывысь, шо там е“. Вона пишла, подывылась, а там вмисто напыткив та наидкив лежать ии сорочкы та рушныкы понадкусовани. Прыходе до видьмы й каже: там мои сорочкы и рушныкы понадкусювани. „Ось
—стр. 449—
бач, я ж тоби казала, шо ты не вывчишся колдоваты: ты вже и жалиеш!“ Тоди кума видьмына пожалилась чоловикови свому на видьму, а той пишов и задушыв ии. Отак научыла кума куму видьмуваты!» (сл. Кабанья).

Из многих присланных нам более или менее однообразных рассказов о полетах лиц, чаще всего солдат, вслед за ведьмами, приведем еще один, записанный словами рассказчика.

«Ишов одын салдат на побывку додому и завырнув в одно сыло ночувать; ввийшов в крайню хату и став прохатьця. „Шо ж, голубчыку, — кажы хозяйка, — я ны слова б тоби, та в мены сегодня будуть гости, а хата одна, так тоби й спокою ны буды“. „Да ничего, старуха, — просыця салдат, — я з дорогы наморывся, так мисту рад“. Та пустыла, дала ему скорише повычерять, а вин лиг спаты. Спав вин чы ны спав, чы можы так прытаився, — це так як опивночи — цок! — ввийшла в хату одна баба, дали друга, третя и собралось их з дюжыну. Це ны прости гости, дума и соби солдат, дуже пиздни, и став дывыця, шо дальше буды. От воны посидилы, потим трохы пырыгодя одна кажы: „Пора, сестро!“, и вси повставалы. Хозяйка взяла ниж, уткнула его коло печи в землю, и давай через ёго одна за другою пырыкыдацця. Пырыкынытця оце та й пыхны, все й пыхны в трубу. От загула и послидня. Салдат, ныдовго думавшы, взяв и соби пырыкынувся и тым же слидом ахнув. Лытыть вин, начы бурею ёго нысе, через лиса, болота... и опынывсь вин аж у Кыиви, в якомусь бенкети, а видьмы уже там. От тико салдата опустыло, як пидходе до ёго та видьма, у которои вин остановывся ночуваты и пидводы ёму билого коня та й кажы: „А ты, добродию, такы ны втерпив?! Ну, колы хочыш на свити жыты, так сидай на оцёго коня та убырайсь видциль мирщий, покы ны замитылы, а то тоби ны жывотиты“. Вин скочыв на коня и полытив. „Лыты ж, — кажы видьма, — та ны оглядайся!“ Салдат опять ны вытырпив — оглянувся — и ту ж мынуту пырыстав лытиты, очутывся на зымли, а вмисто коня пид ным оказалась била палка. Писля того салдат як начав иты додому, то йшов, йшов та й ны дойшов до сроку и вырнувсь назад в свий полк» (сл. Преображенная).

Из вышеприведенных рассказов вытекает, что ведьмы владеют волшебной силой оборотничества; они умеют, как говорят крестьяне, отводить глаза. Мы уже знаем, что ведьмы на Лысую гору летают иногда и в виде сороки. Теперь проследим по народным рассказам в каких видах, образах совершают свои ночные подвиги ведьмы, отправляясь доить коров или мстить своим врагам. За исключением единственного рассказа о превращении ведьм, отправившихся доить коров или мстить своим врагам. За исключением единственного рассказа о превращении ведьм, отправившихся доить коров, в змей, во всех остальных собранных нами рассказах говорится, что ведьмы ходят доить коров или в своем естественном виде, только простоволосые и в одной сорочке, или в виде собаки, сохраняя при этом человеческое лицо.

«В одном большом селе жило 12 ведьм; к одной из них зашел на
—стр. 450—
ночлег странник. Она не отказала ему, и он лег спать. Проснувшись около полуночи, видит, что в хату вошло 11 баб и начали советоваться с хозяйкою о том, куда отправиться доить коров. Когда вопрос этот был решен, все умылись какой-то водой, поделались змеями и полетели в трубу. Тогда странник встал, взял топор, потом умылся также той водой и тотчас стал змеем. Полетел вслед за ведьмами, догнал и всех их изрубил» (сл. Кабанья).

«К одному крестьянину повадилась ведьма коров доить. Долго терпел крестьянин, но наконец решился поймать ведьму. Пошел в загороду, где были коровы, забился в темный угол, сидит ждет. В самую полночь является ведьма в белой рубахе, с распущенными волосами, с волосяным мешком и начинает доить у него коров одну за другой. Крестьянин и видит и слышит — да не может ни двинуться, ни закричать, как будто окаменел. Ведьма преспокойно передоила всех коров, потом подходит к хозяину и говорит: сидишь, Иване? Сижу, отвечает тот бессознательно, как бы во сне. „На ж тоби грычаныка, та й сыды!“ С этими словами она сунула ему что-то в руки, а сама удалилась. Между тем жена крестьянина ждет его, — прождавши до зари, идет в кошару и видит, что ее муж сидит в угле со сложенными на груди руками, из которых виднеется кусок коровьего навоза. На мужике, как говорится, лица нет; с места сдвинуться невмочь и заговорить не в силах, парализован и только. Жена в голос, собрались соседи, стали шутить и смеяться над бедным мужиком; тогда он как бы очнулся, плюнул да скорее в хату. И долго потом без страха не мог вспомнить об этой ночи. Крестьяне верят, что ведьма не будет доить коров, если во дворе держать петуха и собаку мартынят, то есть таких, которые появились на свет в марте месяце» (г. Купянск).

Другие говорят, что для защиты двора от ведьмы следует держать особых собак, так называемых ярчуков. Этих собак достать трудно; нужно поступить так: когда в первый раз ощенится сука и первого щенка выведет тоже суку, то его нужно беречь, пока от него появятся щенки, и если первый щенок тоже будет сука, то и ее беречь, пока ощенится. Тогда первый щенок от этого третьего поколения суки, будет ли он кобель или сука, и есть ярчук. Когда ярчук вырастет, то он может кусать ведьм, чего обыкновенные собаки не смеют делать; многие из них даже не лают на ведьм. Ярчук не только лает, но может даже и загрызть ведьму, почему последняя старается задушить его, пока он ещё мал. Поэтому-то ярчука следует тщательно оберегать от ведьмы, чтобы она не убила его, пока он щенок. В хате не спрячешь, так как ведьмы являются для этого и в хату, а нужно выкопать во дворе яму, посадить туда щенка и накрыть яму бороною, тогда уж не одна ведьма не посмеет его тронуть, потому что она боится бороны. Вот потому-то, чтобы подстеречь и изловить ведьму, ходящую доить корову, садятся за
—стр. 451—
бороною, вооружившись прытыкою, и тогда уже ведьма ничего не может «поробыты тому чоловикови» (сл. Араповка).

«Унадылась до одного чоловика видьма коровы доиты. Оце вин и задумав ии пийматы. Ёму хтось наказав, шо як сядыш у загороди за бороною, то вона тебе не побаче. Вин так и зробыв. Сив за бороною и сыдыть. Вона прыйшла та зараз взяла гарячий кизяк та й положила ему за пазуху та й каже: „На тоби гостынец та й сыды до свита тут!“, а сама корову подоила та й пишла соби, а вин просыдив до самого свиту с гостынцем за пазухой. Це, бачите, як уже сидаты, так треба знаты таку молытву — прочытав та й сив; а як не знаеш, так шкода сидаты» (хут. Малиев).

«Шел солдат в отпуск и остановился на ночлег у одной бедной вдовы. У нее была коровка, да и та в последнее время стала болеть: давать молоко с кровью. Старуха призывала знахарок, и те, посмотрев корову, сказали, что ее доит ведьма. Солдат попросил у старухи чего-нибудь повечерять; она подала ему молока. Солдат взглянул на молоко, тотчас же узнал, что оно сдоено после ведьмы, да и говорит хозяйке: „Хочешь, бабка, я поймаю ведьму?“ „Поймай, голубчику, поймай лыху лычину!“ Солдат пошел спать на двор и лег посередине двора на повозке. Спал ли он, не спал — видит: идут во двор две женщины в одних сорочках; подошли прямо к нему, взялись за повозку и повезли было ее из двора в реку. „Тпру!“ — крикнул солдат, и повозка остановилась в воротах; ведьмы с оглоблями в руках так и застыли на месте и стояли там до самого утра, пока солдат не встал и не отпустил их» (г. Купянск).

При доении портят коров почти исключительно ученые ведьмы, родимые же вообще редко причиняют зло людям. Что касается приобретения нужного им молока, то они могут легко получить его от коровы, овцы, кошки или лошади, не уходя для этого даже из дому. Когда родимой ведьме нужно молока, берет она посуду и идет к себе в сарай, подходит к рассохе, что поддерживает сволок, вынимает из рассохи колышек — молоко и начинает течь из дырки в рассохе. Знай подставляй посуду, а молоко не перестает течь, пока колышек не будет снова вложен в дыру. У иных ведьм такая рассоха с просверленной в ней дыркой, заткнутой колышком, стоит просто в хате, поддерживая сволок. Правда, и при подобном способе доения у коров молока остается мало, иногда его совсем не оказывается, но все же корова не портится, не болеет. К родимым ведьмам обращаются иногда даже за помощью, как к знахаркам и лекаркам: они охотно помогают в болезнях и в несчастьях; возвращают жене любовь мужа, привораживают парня к девице, хотя, с другой стороны, расстраивают согласие между мужем и женой, ссорят жениха с невестой или, если на свадьбе прогневят, оскорбят их, то они могут жестоко отомстить за нанесенное им оскорбление: не только испортить молодых, но и весь поезд свадебный обратить в волков, сделать вовкулаками. Впрочем, по мнению большинства рассказчиц,
—стр. 452—
такие зловредные действия более приличны ученым, чем родимым ведьмам.

Верующие в существование ведьм крестьяне прибегают к разным исстари известным средствам для охраны коров от ведьм, при недействительности этих средств обращаются к местным знахарям и держат у себя во дворе, между прочим, собаку-ярчука.

«Пойихав я раз в Лыман Узюмского въйзду до свого брата в гости. Прыйхав, посыдилы трохе, погомонилы, а дали брат и каже: „От, брате, мини горе: як тоби звисно, у мене е собака-ярчук, така собака, шо й видьми ии боятця, и вовкы: у неи вовчи зубы. Так от, як ця сучка ощеныця, то видьма визьме вночи та й подаве цуцынят. Шо мини й робыты — я й сас не знаю“. „А ось шо, — я кажу ёму, — як будуть цуцынята, то ты скажы мини, так я ии зараз изведу“. „Та ни“, каже брат. — „Вирно, — кажу, — шо зведу“. Тико це мы перебалакалы, аж ось входе ёго жинка знадвору та й каже: „А наша ярчучка, чоловиче, ощенылась“. „Ага, — кажу я, тепер я покажу, як з нею управлятьця“. Дождалы мы вечера, узяв я голый быч з цыпа, пишов до клуни, сив у таке мисце, шоб ии можно було ударяты навидли (наотмашь), як вона выйде з клуни. Ось чую: крычать цуценята. Ну, думаю, ось я ж тоби дам, проклята видьма, цуцынят! Тико я це передумав, дывлюсь — иде з клуни здоровьюща била собака. Я як двыну ии со всёго маху навидли бычем по морди, так вона и перекынулась. Тоди взялы мы з братом цю собаку, отволочылы в садок и бросылы, а коло неи положылы быч. Уранци пишлы мы подывытысь на неи — вона як щезла: ныма. Колы чуем — у сусида вмерла баба: не горила, не болила, звечера була здорова, а вранци бачуть — лежит мертва». Этот крестьянин, по словам учителя П. Марусова, вполне убежден и всех уверяет, что он действительно убил ведьму (сл. Кабанья).

«Попрохала я, — говорила старуха, — у одной барыни цуцыня, та й сама не знала, шо воно ярчук, и колы б воно выросло, то було б таке зле, шоб и близько к двору нашому не допускало видьму. Гостювала я в дочкы дви ныдили, потим пришла додому и пытаю у сына: „Чы ты кормыв цуцыня?“ А вин одвичае: „Ни, ще сёгодня, мамо, не кормыв“. Колы я узнала, аж моя собака уже другый день голодуе. Прыныволыла я сына питы выпустыты из конюшни цуцыня и даты ему исты. Тике шо вин отворыв двери конюшни, як из неи выхватытця така сылна буря, шо так и збыла с ниг сына и откынула его далыченько вид конюшни. Сын мий здорово злякався, вбиг скоренько в хату та й говоре: „Маменько, а маменько, бачылы, як мене турнула буря?“ Я скорыш пийшла туды и бросылась дывитьця на цуценя, и шо ж? Лыжыть бидна моя собачка потрощына на дрибны кускы. Тоди я и увирылась, шо буря — це була видьма. Цей случай я розсказувала многым людям, котори мини говорылы, шо видьма здорово не любе отого ярчука, так шо вона всякымы мирамы
—стр. 453—
стараетця ёго стрыбыты. Для того, шоб видьма не стрыбыла ёго, треба ёго держаты в погриби пид осыковою бороною» (сл. Гусинка).

«Рассказывала мне мать моя, что когда она была маленькой девочкой, ведьма была у них раз во дворе. Была у нас, говорили мать, молодая собака первый раз со щенками. А ведьма боится первого щенка, который называется ярчуком, так как у него есть такой зуб, которым он может задавить и ведьму. Вот ведьма обратилась в козу и прибежала к нам во двор, вбежала в сарай, где была сука со щенками, схватила одного щенка и ну душить его. Сука бросилась на козу и начала отбивать своего щенка, а коза-ведьма бьет ее копытами. Мы услышали визг собаки, прибежали в сарай, а ведьма обратилась клубком да и покатилась со двора. Когда наш ярчук вырос, ведьма снова прибежала к нам во двор, но уже в виде большой собаки; ярчук бросился на нее. Они схватились и начали грызть одна другую, и наша собака задавила ведьму. Поутру мы узнали, что в нашей слободе умерла старуха, которую все называли ведьмой» (сл. Сеньков).

Когда ведьма идет доить корову, то превращается чаще всего в собаку; подойдя к корове, принимает вид женщины, а кончив доить, снова делается собакой, берет в зубы подойницу и отправляется домой. Иногда, являясь в виде собаки доить корову, ведьма сохраняет при собачьем туловище свое человеческое лицо; конечно, тогда легко узнать женщину-ведьму.

«У мене було, — рассказывала крестянка Дроботова, — шисть коров; я щоранку ходыла их доиты досвиту. Раз устала, ще було дуже рано, дай, кажу соби, ляжу надвори, трохе полежу, поке повидниша. Лежу, чую; хтось дое мою сиру корову. Я мерщий пидтюпцем побигла до загороды. Колы туды зирк, аж там била собака дое корову. Колы вглядилась, а то моя сусидка Фекла. Я с переляку як крыкну: „Шо ты робыш, Фекло?!“ Тоди вона взяла в зубы дийницю и полизла через тын до дому. Узнала я ии того, шо вона хоть и була собака, а морда в неи була жиноцька» (сл. Кабанья).

«Одна жинка запримитыла, що у неи хтось коров доить уночи. Пишла вона звечера и пидсила пид коморою биля загороды. Сыдила до пивночи, не спала и бачить — бижить била здорова собака и дийныцю в зубах нысе. Зривнялась с нею, пидхватыла лапою свижу коровью гноину, як влипе — так и заплющыла очи тий баби, и не можа та баба з миста рушитьця. И зоря занялась, и череду сталы выгонять, а вона все не пиднимытьця, поке хтось мымо гнав корову та й каже: „А ты доси сыдыш? Пиды пыку обмый!“ Тоди вона пиднялась, а корова здоина» (сл. Тарасовка).

«Друга жинка, — продолжала рассказчица, — то ж стала примичать, шо хтось до ии коров ночью навидуитця. Стала пытать у людей, як видьму зловить, еи и навчилы: „Возьмы, — кажуть, — осыковый килочек, сядь у загороди и стружы. Як вздрыш, шо до коров
—стр. 454—
хто пидсида, того й смило ловы“. Вона так и зробыла. Пишла, сила у загороды и струже осыновый килочек. Як гаразд стимнило, шось ии и обзыва: „А ты сыдышь и стружыш?“ „Сидю и стружу“, — одвича вона. „Ну и стружи!“ И тилько. И нич мынула, и сонце взийшло, а жинка та сыдыть и не може з миста пиднятьця, аж покы почула за плетнем обзыва: „А ты доси стружешь? Годи, вставай!“ Пиднялась, пишла до коров, а коровы здоины, а хто доив — не бачыла».

«Одна жинка вечером пишла у загороду доить свою корову и бачыть: сыдыть собака пид коровою и дое, та як гляне на хазяйку, так на ти жинци так и подралось волосся на голови: отатарила и ны знае, шо робыты от страху, там и окамьянила. А та видьма дое та й дое, надоила молока стико ий треба, та тико через тын — стрыб. Помынай, як звалы! А та жинка — хазяйка, шо ишла доить корову, стояла усю ничь на одному мисти и ны може з миста зойты. Отак-то видьма зробыла»
(хут. Малиев).

«Жыло дви бабы; одний було шисдысят лит, а другий було симдысят, и у кожний бабы було по корови. Старша старуха була видьма и щоночи брала с собою казанок и бигала до сусидок доиты коров. От одын раз в пивнич видьма стука в окошко своий хаты и просе меньшу бабу одчиныты ий двери. Ця старушка розсердылась на видьму, шо вона кажду нич перебыва ий сон, ухватыла здорову палку, видчиныла двери и почала ще впотьмах быты собаку-видьму палкою та приговарюваты: „Не ходы, стара собака, доиты чужих коров!“ И была до тых пир, покы вона опьять зробылась жинкою и стала прохаты у меньший бабы прощения: „Просты мене, свахо, тепер я бильше ныколы не буду ходыты по ночам“. На другий день встала меньша старуха и пишла доиты свою корову. Подоивше ии, прогнала в поле, а сама пишла до сусидкы шыты. Як вечером прыйшла от сусидки додому, ии встритыла внучка та й каже: „Бабушко, на шо це ваша сваха чесала довго в синях праву косу и шось шептала, а потим полизла в погриб, достала одын глечик наш молока и им обмыла вымья наший коровы?“ Я здорово излякалась (оказывается, что меньшая из двух старух была сама рассказчица) и побигла в загороду, де лежала моя корова. Бачу: корова страшно мучитця, вымья у неи страшно роспухло. Я зараз позвала ворожок; воны, слава Богу, выличыли мою корову» (сл. Гусинка).

Ведьма принимает вид собаки, впрочем, не только тогда, когда идет доить коров, но нередко и тогда, когда она хочет или испугать кого-нибудь, или отомстить вообще кому-нибудь из своих врагов, хотя при этом, как увидим ниже, она сама часто очень жестоко платится за свои выходки и проступки. Нужно еще сказать, что ведьма при встрече с упырем, знахарем и с людьми, знающими известные заклинания, тотчас принимает сама свой природный вид, в каком бы образе она в это время ни была, не дожидаясь произнесения слов заклинания, потому что во время произнесения их она
—стр. 455—
испытывает сильнейшие страдания и притом никакого вреда знающему человеку сделать не может.

Случается, что поймают бабу на месте преступления, при доении чужой коровы: тогда, несмотря на все уверения лица, поймавшего женщину с поличным, что изловленная им баба простая воровка и что никаких заклятий ему неизвестно, большинство крестьянок останется тем не менее при убеждении, что поймавший воровку молока сам тоже не простой смертный, а знахарь, и что он не хочет только или не может сознаться в этом. Подобный случай вызывает почти всегда уважение со стороны крестьян к лицу, поймавшему, по их мнению, ведьму, и часто служит началом будущей славы этого лица как знахаря и поэтому источником будущих его доходов.

«Була я ще невыличкою дивчинкою и пишла раз ночью со своим старшим братом в сосидский сад красты яблок. Нарвавши повну заполу здоровых и чырвонных яблок, я перелизла через тын и без оглядкы пустылась бигты додому. Аж ось на дорози встрила мене жовта собачонка и стала кусаты ногы мини та й каже: „Нашо ты рвала у мене в садку яблокы?“ Я так перелякалась, шо насылу добигла в хату и с тий ночи тры ныдили здорово хворала и тришкы не вмерла. Собачка була видьма — хозяйка сада, де я крала яблокы» (сл. Гусинка).

«Була я, — рассказывает та же старуха, — на свадьби, де чула от одныи жинкы таке. Вышла я, — казала та жинка, — вранци надвир за дровамы; пишла в хлив, набрала дров и йду. Як выскоче из дров здорова кудлата собака, та як выхвате у мене велыку дровяныку, та як зачне быты мене, та так здорово, шо я упала и не своим матом просыла помощы. Як почулы мий крык, выскочилы з хаты, а собакы-видьмы ныма й слиду».

Рассказ старика-солдата: «Да, а шо вы думаете? Видьма — це така лыха лычына, що як на кого рябкого навратыця, так и смерть прыключаеця. Мини на вику самому була прышта з нею, положым, и ны раз; ну та мыне так погань обходы, потому зна, що на мини вже ны поиды, хоть колы там и наткнетця, так тико озовеся, то вона ото геть и подасть ныгы. А то случылось раз, ще я тико прыйшов из службы, а преже, звисно ж, служба була довга. Вырнувсь я додому, колы в мени ни роду, ни родыни: диточек, яки булы, Бог прыняв, и жинка померла; жынытьця б то, бач, та яка там уже жынытьба, як ны кола, ны двора и сам пид литамы, — остався я так скытатьця. Занимався я портняжеством, и, ото було, шью де, там и ночую соби, а в случаи ныма работы, так у мени була кватыря. От раз моий хазяйцы Бог дав сына, а хазяина, як на те, ны було дома. Случылось це ночью, и на ранок, бач, бы то кумив зваты. Шо ж ёго робыты? Дома ны пыжмукы ныма, а позычить для такого случаю ни у кого. „Мабуть, — ку, — наберу я мишок пшиныци та повызу до млына, ще досвита, Бог дасть, змелытця“. А витыр був добрый. Набрав мишок, положыв на санчата и повиз самотужкы. Пидйизжаю до млына,
—стр. 456—
слухаю — бряжчыть. „О, слава Богу, — думаю, — якраз поспив пид чергу“. Ввийшов я и став просыты мырошныка: так и так, ку, пожалуста, уважиты. Той ны слова, засыпав, и воно духа выпало. Вызу той мишок обратно, — це мои санчата зразу — тыць! и оважчалы. Я гульк назад, а у мены така собацюга лыясыть на мишку, шо й на санчатах ны помистыця. „Э, — думаю, — це ны просто собака“, та до неи: „Геть, поганька!“ А вона лыжить, тико очыма воды. Я опьять озвався. Лыжить — ни ворухнетця. „Ну-ну, — ку, — ны на такого напала: будышь каяця!“ И ны став з нею бильш змогатьця — пойхав. Въйзжаю в двир, вона, погань, такы лыжыть. Я, ничого ны говоря, прыйшов до неи, взяв ии ливою рукою навидли та до дровынякы и поодрубав ий передни лапы. „А шо, — ку, — нагрила мыне? Тепер покоряйся й сама!“ Та й пустыв геть. На другий день мини-такы кортыть дознать, кого я так попоштував. А там на одну жинку пидсикувалы, шо вона видьма, а я пишов до неи будто полотно купуваты. От там с симьею слово по слову, а дали й пытаю: „А де ваша маты?“ — та зирк на пич. Колы так: сыдыть вона на пичи у самому кутку, и рукы ганчиркамы пообвязувани. „Шо то у вас?“ „Та це, — ка, — пальци пообрывало“. Я тико покывав головою та ку: „Страмныця ты, страмныця, було б ни зачыпаты!“ И пишов геть з хаты» (сл. Преображенная).

«У одного чоловика була мать видьма. От вона раз сняла з неба зирку и зробылась собакою. Той чоловик выйшов ночью надвир и баче — чужа звирына по двору ходе. Вин на неи почав крычаты: „Пишла, пишла, поганко!“ А вона стоить соби, наче не чуе! Вин як схвате сокиру та як трахне — так ий одрубив лапу. На другый день лыжыть его мате та квохче на печи без руки» (сл. Ново-Николаевка).

«Иде парубок уночи по вулыци, а его мате зробылась собакою и перебига ему дорогу. Вин догадався, шо це видьма, а не знав, шо его мате, пиймав ии и потянув додому. Дома взяв одрубав ий лапы передни и задни. Уранци встае: „Ой, лышечко!» Мате лежыть на лави без рук и ниг» (сл. Кабанья).

«У одного священника была кобыла с жеребенком; работник хорошо ухаживал и смотрел за нею; между тем замечает, что лошадь с каждым днем все худеет да худеет, и у жеребеночка кости да кожа. „Что за причина? — думает работник, — кормлю досыта, пою вовремя, чищу, убираю — все как следует, а лошади худеют?! Не ходит ли ведьма доить нашу кобылу? Дай-ка засяду“. И засел. Около полуночи является ведьма; подошла к кобыле и начала ее доить. Работник тихо подкрался к ней справа: „Так вот кто мою кобылу доит!“ — и схватил левою рукою ведьму за волоса; она сделалась собакой, но работник не выпустил ее, а вывел из конюшни и отрубил ей передние лапы. На другой день по слободе прошел слух, что у одной женщины, слывшей ведьмой, отрублены на руках пальцы» (сл. Ново-Глухов).

—стр. 457—
«Ехал человек ночью со снопами около яру, видит: бежит к нему беленькая собачка, он и ударь ее кнутом. Она как гавкнет, да так толсто, да под волов. Волы в сторону, воз набок. Человек очутился под снопами с переломленной рукой, а собачка неизвестно где делась» (сл. Ново-Глухов).

«Возвращается поздно вечером женщина домой и видит — сидит на углу большая белая собака. Когда женщина поравнялась с ней, она сердито взглянула на женщину, загарчала и пошла за нею. Женщина обернулась назад и говорит: „Куда ты, поганко, идешь? Ступай своей дорогой!“ Собака не отступает. Женщина бежать, вскочила во двор; женщина скорее в сени и заперла дверь. Собака подбежала к сеням да и говорит: „Ну, счастье твое, что заперлась, а то б знала меня!“» (там же).

«Зробылася собакою видьма и пишла в загороду чужих коров доиты, еи и вдарылы там по нози. На другый день пишла ця видьма на ричку, а у еи рука завьязана. Ну и пытають у еи бабы, чого рука завьязана, а вона и каже: „Це била пьявка вчера укусыла“. Це, бач, палка вдарылы» (сл. Колодяжная).

«До барыни, шо тепер жыве в Купянци, ходыла ии же любымка коров доиты. Ця любымка и була видьма. От дое вона та й дое коров, а барыня и пыта роботныць: „Чево это так мало малака доете?“ А ий кажуть, шо еи любымка ходе по ночам доиты. Вона не вире. От раз скотар баче — собака прыйшла и дое коров. Вин зараз пиймав ии и вуха поодризував. На другий день приходе любымка до барыни, вуха пидвьязани, голова замотана; барыня пыта, чом вона не розвьязуетця, — вона одмогаетця, що вуха болять. Тут горнышна давай прохаты еи раскрытьця. Колы воны платок долой, а у еи ухив ныма» (там же).

«Шел мой дядя с кем-то из своих знакомых поздно вечером, смотрит — идет большая белая собака, а у дяди был топор. Они взяли да и отрубили ухо этой собаке. Утром зашли дядя к соседке, о которой люди говорили, что она ведьма; смотрят — она сидит на печке, ухо у нее завязано. Дядя и спрашивают: „Что это у тебя?“ Она отвечает: не знаю, отчего-то заболело у меня ухо. Но дядя подсмотрели, что у ней ухо было отрублено» (г. Купянск).

«В одном селе появилась ведьма. Как ни старался народ отогнать ее от своего села, все было напрасно. Напрасно ходили крестным ходом, напрасно читали разные заклинания — ничто не помогает. За несколько времени до появления ведьмы в этом селе поссорились две женщины-соседки: одна богатая, а другая бедная; поссорились и разошлись страшными врагами, а до того были большие приятельницы. Немного времени спустя после ссоры одна из этих женщин, именно бедная, ушла из села на заработки да с тех пор без вести и пропала. Жители села предполагали, что явившаяся ведьма есть не кто иной, как та самая бедная женщина, и что она возвратилась
—стр. 458—
на родину с тем, чтобы отомстить своему врагу — соседке. И действительно, у этой последней стали пропадать коровы. Сперва сдохла одна, потом другая, третья — пропали все до последней; не осталось не только коров, но и телят. И богатая соседка ведьмы мало-помалу стала самою бедною женщиною в селе. Разорив свою бывшую приятельницу, ведьма обратила свою зловредную деятельность и на других богатых односельчан: у всех стал падать скот. Тогда народ назначил большую денежную награду тому, кто поймает ведьму и представит ее обществу. Охотников явилось много: но никто из них не мог схватить ее, потому что она при приближении такого человека с яростью бросалась к нему, выставив страшные когти, — она всегда имела вид какого-нибудь хищного зверя, — и вместе с тем грозила обратить в вовкулаку каждого, кто дотронется до нее. Но выискался наконец один знающий кузней. С наступление ночи он отправился искать ведьму; скоро нашел ее в виде белой собаки, ходящей вокруг сарая, в котором была корова. Проговорив какие-то слова, кузнец смело схватил собаку за шиворот, и она сейчас же стала женщиной и начала упрашивать его отпустить ее, обещая дать ему порядочную сумму денег, но только не теперь, а через сорок дней. Кузнец не согласился: частию, может быть, потому, что не был уверен в том, что ведьма не обманет его, частию и оттого, что не хотел потерять славы знахаря, а с нею и денег, назначенных за поимку ведьмы. Поэтому он приковал ведьму к железному столбу в кузнице и затем пошел объявить начальству о поимке ведьмы. Наутро собрался в кузнице народ, и в прикованной к столбу женщине все узнали ту, на которую и падало общее подозрение. Ее немедленно убили, труп ее вбросили в клубокую яму, засыпали землею и землею разровняли; стеречь же могилу в течение сорока дней наняли особого сторожа. Теперь то место и дорога к нему заросли крапивой, колючим кустарником и сорной травой, так что нельзя найти и следа могилы» (г. Купянск).

Ведьма-собака не может, по словам местных крестьян, никого укусить, а только испугать. Если же ведьма пожелает нанести кому-нибудь побои, хорошенько поколотить, «шоб не забув до нових виныкив», тогда она принимает вид клубка, свиньи или кошки. Горе тогда навлекшему на себя гнев ведьмы человеку, если у него не найдется знающего заступника или если он не обратится с просьбой о защите к начальнику ведьм — упырю.

«Посёрылысь на вечерныцах парубок з дивкою. Дивка и похваляется: „Ну, сякый-такый, будыш же ты помниты!“ А в неи мать була видьма. От раз иде той парубок пиздно вечера на вечерныци, — це шось як дасть ему сзаду пид ногы. Вин тико — брязь! Навзнак. Пиднявся, дывыця, — ныма никого, тико клубок кочаитця по дорози. Вин до ёго, а клубок геть. Парубок бросыв ганятьця та тико шо поверныця иты, а клубок опьять ёго як цвёхны, як цвёхны пид ногы, то той все так и гепны изо всых чотырёх. И так упостолыв бидного
—стр. 459—
чоловика, шо вин ледве жывый до первои хаты добрався. Ну, дума, це дурна шутка, и став разсказуваты людям о своий прывыденции, а хтось и каже: „Це ныприминно якась видьма злобу на тебы имии. Ты б було хватав той клубок ливою рукою, та ны голою, а в ливий поли“. На другый раз, скоро после чы ны скоро, опьять иде той парубок на вечерныци; от де ны взялась собака, та так и суныця ёму пид ногы. Вин, ны довго думавшы, руку в полу та хвать ии навидли — вона хоть бы трипнулась: як ныжыва стала. „А, попалась, голубко! Постой же, я тебе проучу, бильш ны будеш людей лякаты!“ Взвалыв ии на плечи и понис на вечерныци. Дивка, котора була в серцях с парубком, як тико побачила собаку, зараз же и взнала свою матырь та скориш додому, а тий уже, сердешний видьми, наклалы, стико влизло, а дали й передни лапы поодрубовали. Так вона, кажуть, писля того николы и на мыр ны являлась, а дочка ии так и осталась дивкою: нихто ии й ны сватав» (сл. Преображенная).

«Други люды, бач, смиютьця, я як я сама бачыла, так нехай крые Маты Божа! Уперве це було, ще я дивкою була, не тут, а у батька. У мене була подруга, а ии маты — видьма, як схоче, так навыду пырыкынытця. Я з иншымы дивчатамы та й полайся з тою, з видьмыною дочкою, а стара почула та й кажы: „Пидождить, я вже вам зроблю!“ Писля того в ныдилю зибралысь мы, чимало дивчат и хлопцив, на юлыцю, вона и пырыкынься в свыню, та така здорова, страшна, та як ахне на нас, — мы вси розбиглысь та в хату за пориг и перескочылы, а одын, бач, хлопець ны успив. Вона ёго догнала, як звале та й ну топтаты. Зтоптала ему усю спыну и пыку, и выду ны зоставыла — та й побигла. Той хлопець дви ныдили прогаявсь хворый: уси косточки болилы. А вона, бач, та баба-видьма ще нахваляетця: нехай ны чепляють мою дочку! Удруге то було, я вже бабою була, тут, на Солений. Та оця ж моя сосидка, вона ж видьмуе, та, бач, и полайся з покийным моим з свекром. С того часу щоранок, що прыйду коров доиты, а воны уже подояни; я й думаю: потривай, погань, я вже тебе схапаю! Схапала... дуже молода була. Настала нич, я пишла та й сила пид коморою биля загороды. Так як опивночи дывлюсь — бижыть била собака и дийныцю в зубах держе, пидбигла до мене, взвызнула та пидняла свижу коровьячу гноину та як плющне мени в вичи и в выд: весь перед захлюскала гнием, и я як зкаминила: вона и коров здоила и пишла, а я все сижу — просыдила на одним мисти до свита. А як розвыднилось, тоди пишла в хату, а та баба прыходе та ще смиетця: „Чы спиймала видьму?“ А втрете оце в торик було — була мини прычына! Ихалы пид вечер з Малиивкы нас четверо: тры мужыкы та я, два воза воламы, скрызь дорога борознамы. Дывымось — бижыть над дорогою по борознах стара сука, а одын и каже: ото, братцы, видьма! — та й крыкнув ий: „Бижы, бижы, така-сяка, ич, опизнылась!“ Бач, насмиявсь. Вона обырнулась, — тилько на волив глянула, як злякаютця волы, обыдви пари, як брикнуть та з дорогы по борознам. Биглы, биглы, видьмы
—стр. 460—
вже, бач, и не видно, а нашы волыквы усе дракуютця. Довго попосаялысь мы з нымы, пока воны до памяты прыйшлы. Люды калякають багато, а я кажу, шо сама бачыла, а чого ны бачыла, то не скажу» (хут. Нижний Соленый).

«Поссорились две соседки; одна из них и говорит: „Будешь ты меня помнить!“ Как-то раз вечером идет вторая из гостей домой, смотрит — катится по дороге клубок да прямо ей под ноги, она оттолкнула его да скорее в ворота и захлопнула их. „Счастье твое, что успела уйти, а то б помнила меня!“ — раздался голос из-за ворот» (сл. Ново-Глухов).

«Идет человек с осиновой палкой в руке ночью домой, видит — катится мимо него большой клубок. Человек как ударит по нем палкой — из клубка так и бразнула кровь, и он исчез» (там же).

«Иноди видьма клубком оказуитця. Раз одын чоловик ишов пизного вечыра, а видьма котыця клубком та як дасть ёму пид ногы, так той так и гепнув на спыну. Вин тикы поднявсь, а вона ёго опьять та опьять. Та так ёго выцьвохувала, шо вин тико-тико жывый додому добрався» (сл. Преображенная).

«Видьма — це така дрянь, що против ночы и згадоваты шкода, а то, чого доброго, прыйде тварюка та й задаве. Мини була стория. Идымо ми с товарышом так уже вечером, а треба вам сказаты, шо вин полаявся на вечерныцях с одною дивчыною, а про ту дивчыну усе казалы, шо вона видьма. Так оце мы йдымо, балакаемо. Дывымось — бижыть сучка, така, каторжна, здорова, била, каплауха; а я и кажу товарышу: „Дывысь, шо воно таке за собака?“ „А я не знаю“, — каже. Ну, вона пробигла, нычого не зробыла, тико так ловко подывылась на товарыша, шо аж у мене волосся дубом стало. А дали дывымось: шось спереду крутыця и бижыть прямо на нас. Раздывылась, а то выхор, а в тим выхри клубок. Як опырыще цей клубок мого товарыща по спыни, вин так — нырк — и урижыця об землю — и в другий и в третий раз, а мене и не займа. Так вин писля того трохы душу Богови не отдав. Так така-то стория! На другий день погнав я волы до колодезя наповаты, и вона, та дивчына, выйшла воду браты та й смиеця — каже: „Шо вам було, дядичку, учора?“ А я кажу: шо ж, ничого. „Э, не прызнаваетесь! Нехай скаже спасиби вам — вы добрый чоловик, — а то ёму не так маялось зробыты: вин бы у мене литав отым бы выхрем, та вы не отходыте от ёго, и ёго нельзя самого взяты“» (хут. Малиев).

«Одын парынь поссорывся с жинкою-видьмою; вона и задумала ёму за то отомстыты. От раз йшов пизно вечером той парынь из работы, як це де взявся здоровый клубок, прямо ёму и бьетця пид ногы. И так здорово ёго быв, шо вин все падав, бигши додому. Добиг додому, тут пивни як заспивають, а той клубок хто й зна, де дився. Парынь упав якраз на порози и зробывся прямо як мертвый; тут выйшла ёго мате та й пыта: чого це ты, сыну? — а вин так перелякався, що нычого й не каже. Так тоди вже писли бабы и кажуть:
—стр. 461—
„Бач, це видьма хотила щоб ёго убыты“. А вин такы долго тоди прохварав, а потим, того, ёго бабкы вылычыли» (сл. Ново-Осинова).

«Одын чоловик пизно вечером йшов на бакшу ночувать и нис на плечах мишок с хлибом и пшоном. Вдруг як загуде коло ниг у того чоловика, вин глядь, а воно клубок котыця по дорози. Вин тоди и дума: „Оце кстати клубок найшовсь, озьму его на бакшу и употреблю на загороду, шоб птыця на бакшу не литала“. Узяв той клубок и положив у свий мишок и йде дали. Пырыгодя як грызне ёго шось за шыю; вин мишок на землю, а з мишка выскочила кишка та хто й зна, де дилась» (хут. Егоровка).

Превращаясь в клубок, ведьма часто попадает в весьма неприятное положение, как это видно из следующих рассказов.

— «У нас у хутори, як я ще була маненька, коровы началы портыться. Одын дид и каже: „Це щось ныдобре, це видьма порте. Я вам посовитую пидстырычты ии“. Вечером один чоловик и сив в загороду, де ёго ны було выдно. Дывиця: собака одчиныла ворота и сила пид корову. Тико вона хотила доиты, а чоловик як схвате ии за хвист та й держе. Глядь, а собакы як ны бувало: перед ным лыжав клубок, а вин держав ёго за нытку. Взяв той чоловик та й привязав ёго до тыну, а сам пишов в хату та лиг спаты. Наутро вин встав и созвав сусидив и повив их в загороду. Дывлятьця — там стоить гола жинка, привязана косамы до тыну, и ии узналы; то була вдова; жила вона на краю хутора. Мужыкы ии одлупылы добре та й пустылы. С тых пор коровы пересталы портытьця» (хут. Нижний Соленый).

«Шов по дорози мужык и баче — поперед ёго котыця клубок и прямо пид ёго. Мужык, ны довго думавше, взяв той клубок и понис додому. Дома ж взяв и прывисыв до жертки. На другый день дывыця, а намисто клубка высыть догори ногами» (сл. Ново-Николаевка).

«Иде мужик, дывыця — з горы клубок котыця, вин взяв ёго, принис додому, застромыв в ёго палычку и повисыв. Колы на другый день дывыця, а замись клубка высыть баба, а в вухах у еи та сама палычка, що вин у клубок стромляв. Колы до тии бабы, а то сама, що в слободи видьмою звалы» (сл. Колодежная).

«У одних людей доила ведьма корову; пошли они до знахаря, просят их горю пособить, посулили ему за это кусок полотна. Знахарь пришел вечером, нашел в загороде в плетне дырку и сел около нее. Как стемнело, видит — лезет в дырку что-то, он и схватил, а оно и обратилось в клубок. Знахарь отнес этот клубок к себе домой и прибил его к стене гвоздем. Наутро смотрит — висит не клубок, а женщина, за губу прибитая. Стала она просить знахаря отпустить ее и пообещала никогда уже не ходить доить чужих коров, а ему предложила три куска полотна. Он отпустил ведьму и получил от нее три куска полотна да и от хозяев коровы еще один кусок» (сл. Тарасовка).
—стр. 462—
Крестьяне говорят, что ночью в поле или даже на выгоне ни собака, ни свинья, ни кошка никогда не бросится на человека; там в эти часы бросаются и нападают на людей лишь одни ведьмы, принявши вид какого-нибудь из животных.

«Темного вечера восыны ишов батько мий на каравул до церкви, а воно кално, кално було. Це шось як заляпотыть та пид ногы — пид ногы батькови, а батько и бье палкою, де воно ляпотыть, та не попаде ёго. Як це воно одстало та через тын тилько — шургук та свинею: хрю, хрю, хрю... Тилько чуты, пошлякатило. Отож видьма и була свинею» (сл. Колодежная).

«В зимний вечер парубок йшов из вечерныць додому, а назустрич ёму бижыть свыня и хрюка. Той парубок йде соби та й йде, а та свыня начала ёго за полы смыкаты зубамы. Той парубок шо хоче ии ударыты та все ны попаде. Так вин водывся з нею усю дорогу, покы до дому прыйшов, та начав крычаты: калавур! Выбиглы ёго домашни и оборонылы от тии свыни. Вин раз посёрывся из одниею жинкою, а та жинка видьма була и сказала ёму: „Постой же ты, сучий сын, я ж тоби згадаю!“ Ото вона ёму и згадала: перелякала ёго до смерты. Вин ныдовго и жыв на билому свити — умер от переляку в скором времени. Отак-то з видьмою спорыты! А лучше их ны замай, особенно молодых видём, потому шо воны нымилостыви и сырдытиши от старых видём» (хут. Малиев).

«Одын мужык — ёго звалы Матвий — посёрывся с одниею бабою, а вона, кажуть люды, була видьма. Раз нич була темна така, що хоть глаз колы, так ничого не видно, и йшов цей, бач, Матвий додому. Як це де ны взялась здорова та била свыня, та сердыта, та як наскоче на ёго: покусала ёму ногы т жылы поперегрызала так, що вин упав на землю, а вона ёго все кудовче та кудовче — кудовчыла довго. Як тут к свиту уже дило стало; пивни заспивалы, а вона тоди и побигла геть вид нёго. Матвий так-сяк дойшов до своеи хаты та як захворав та через тыждень и вмер. Так ище як вин був жывый, так бабы все, бач, казалы, що це ёго видьма перелякала» (сл. Ново-Осинова).

«Шел мужик поздно вечером домой; откуда ни возьмись — большая белая свинья, да прямо ему под ноги. Мужик был сильный, ударом ноги отбросил свинью в сторону, смотрит: уже не свинья, а клубок катится за ним. Мужик испугался и побежал скорей домой. Клубок катился за ним до самых ворот» (сл. Ново-Глухов).

«Идет по улице поздно вечером домой парень, старший сын у отца, а кругом парня бегает свинья: то спереди, то сзади хрюкает, пробежит сбоку, но не цепляет. Так провожала она парня до дверей хаты, тогда и говорит: „Счастье твое, что ты первый у отца, а то б помнил меня!“» (там же).

«Унадилась ведьма к мужику коров доить; засел он в загороде; около полуночи видит — свинья идет; вошла в загороду и говорит: „Ты сидишь?“ „Сижу“. „Бодай же ты сыдив до третих пивнив!“
—стр. 463—
Сама сделалась бабой, сдоила коров и ушла, а мужик сидел на том же месте, пока не запели третьи петухи» (там же).

«На краю слободы жила вдова; у нее был сын парень. Он почти никогда не ночевал дома, а все на вечерницах да на улицах. Мать часто бранила его за это; но он не обращал внимания ни на просьбы ее, ни на брань. Раз стоят на улице поздно вечером девицы с парнями и в числе их сын вдовы; вдруг в толпу их врывается белая свинья. Все бросились было бежать, но сын вдовы крикнул: „Чого излякались? Быйте, хватайте ии!“ Схватили свинью, повалили на землю и, отрубив ей на передних ногах копытца, пустили.Возвратившись утром домой, сын застал свою мать больной, стонущей, с обвязанными руками. Она стала бранить сына, а он ей в ответ: „Хиба я знав, шо це вы булы свынею“» (там же).

«Ишов чоловик из Буцковки в Чернещину, глядь — бижыть свыня до ёго и почала ёго штовхаты в пяту. Вин остановывся и каже: „Иды, поганко, геть; я иду своею дорогою, а ты ступай по своий!“ Вона и побигла вид ёго» (сл. Ново-Николаевка).

«Одын солдат жынывся на дивки, у которои мате була видьма и кожну нич ходыла до сусид доиты коров. Салдат цей був здорово злый и ныдобрый, вин часто ругав тещу. Вона, разсердывшыся на нёго, зробылась кишкою и ничью, як вин выртався от товарыша, вскочыла ёму на плечи и, царапавше, говорыла: „Тепер ты будыш помныты, вражий сын, до новых виныкив, як мене трогаты!“ Проказав ци слова, видьма зробылась свынею и начала так здорово турляты ёго, що збыла с ниг. Так вона промучыла бидного салдата до самой пивночи. С пырыпугу цей салдат захворав и пролыжав в больныци тры ныдили» (сл. Гусинка).

«Иде раз дид по улыци — це де ны возьмысь: кишка, третця вона до дида та й третця. Ударыв дид ту кишку, а вона як у воду впала, хто й зна, де и дилась. Це шо стане иты дид — спиткнетця та й упаде и упаде. А як дийшов до тии хаты, де та саме видьма жыла, — не пиде та й не пиде ногамы. Насылу, насылу додому дийшов» (сл. Колодежная).

«Одын чоловик лиг спаты, ночью внызапно пробудывся од сна и видить: лизе кишка в окошко. Влизла вона в хату и стала ходыты по лавках та й нашла на лави кувшин з молоком. Стала та кишка хлебаты молоко з того кувшина, а той чоловик потыхеньку встав с постели, пидийшов до лавкы и хвать ту кишку за хвист, а вона як грызоне ёго за руку. Вин, ныдовго думавше, узяв ии за нижкы та як
—стр. 464—
начав ии тарохкаты об стину головою, аж луна йде по хати. Быв, быв, убыв та й выволик на дорогу. Лыжала вона там усю нич, а як стало свитаты, ожыла та тико загула додому. А той чоловик аж об полы бьетця, шо ниг ны поодрубав, — якбы вин ногы поодрубав, то вона б лыжала тоди до самого пивдня на одному мисти. Колы хто пиймае видьму, то ногы або уха одризуе, то тоди вси и знатымуть, яка видьма була поймана» (хут. Егоровка).

Как в виде клубка, так равно и в виде колеса ведьма не всегда успешно достигает своей цели; чаще случается, что она попадает в страдательное положение, и вместо того чтобы наказать своих врагов, сама бывает жестоко наказана.

«Ишов одын салдат позного вечера, слуха — шось торахтыть сзаду, вин думав, шо хто йиде, извырнув з дорогы, колы воно шумыть прямо на ёго; вин гульк — котыця колысо. Служывый, похоже, був ны из торопкых: схватыв те колысо ливою рукою, а дали зняв з себе пояс, зануздав его и поволик на конюшню, там прычыпыв ёму до бантыны(7). Ураньци салдат дывыця, а воно высыть ны колысо, а жинка, изогнута в кильце» (сл. Преображенная).

«Шел человек ночью домой, слышит: катится колесо да прямо на него. Не успел он отскочить в сторону, как оно налетело, сшибло его с ног, перекатилось через него и покатилось дальше» (сл. Ново-Глухов).

«Раз парубкы йшлы пиздно вечером по юлыци и спивалы писни. Дывляця на горку, а з тии горкы котыця колысо и прямо на тых парубкив. „Шо тут робыты?“ — закрычалы воны уси. А те колысо прыкотылось до их та огнем так и осыпало усих; а дали як заскрыгоче, як сорока, тоди заскавучало, як собака. А между тымы парубкамы був такый хлопыц, шо первый у батька и у матери, та як начне вин те колысо лупыты палкою, аж палка потрощылась. А те колысо як лыпесне геть, та тики и бачылы ёго. Як хто первый у батька и в матери, то тии людыны бояця уси видьмы, потому шо та людына може попасты палкою видьму; а як хто сыредний або меньчый, то той ничого ны подилает видьми, а вона ёго может и злякаты до смерты, и набытьця. Видьму можно ударыть хоть кому серцевиною из вербы» (хут. Егоровка).

Чтобы ведьмы не нападали, советуют ходить с палкою из клечанья, которым украшают на Тройцу хату; ведьмы боятся этой палки и обходят того человека, у которого в руках такая палка. Ведьма лишается своей волшебной силы, если ее ударить наотмаш голым бичом от цепа, или ударить по ее тени осиновым колом, или же тем колышком, «прытыкою», которым удлиняют короткие в плетне колья, дотачивают их. Вообще же «як видьму быты, так усе треба казаты: раз, раз, раз; ны кажы двичи, трычи або ще як-небудь, — ны вбьеш».

«Раз пишлы дви дивчыны в лис по ягоды, нарвалы ягид и идуть додому. Дывлюця — по дорози йде повозка саме без коней; воны

—стр. 465—
посидалы на неи и прыихалы додому. Вийшлы в хату и кажуть батькови, шо воны прыйихалы на повозци. Выйшов батько, подывывся и узнав, шо то ёго жинка, узяв батиг и давай ии полосоваты. Жинка-видьма розсердылась, зробылась собакою и розирвала свого чоловика. Дивчата пишлы подывытьця, що там батько так довго робе, колы бачуть, а вин лыжыть розирванный. Мате поробылась колесом, покотылась з двору та й хто й зна, де дилась» (сл. Кабанья).

Являясь людям гороховой копной или копной сена, ведьма тоже не всегда может удачно окончить свои дела, потому что и в таком виде ей нередко случается столкнуться со знающим человеком, а тогда, конечно, ей приходится расплачиваться за грехи всех своих подруг.

«Окончив покос на лугу, косари расположились вокруг огня ужинать. Смотрят: сунется к берегу озера копна сена, ссунулась на воду и поплыла на другую сторону озера, там всползла на берег и в темноте исчезла» (г. Купянск).

«У Сонивци мужик взяв другу жинку, вона була видьма. Раз мужик йде до церквы, а видьма ёго и просе, щоб взяв и ии с собою, мужик ны захотив. От йде той мужик с товарыством позаду всих; товарыство благополучно пройихало, а ёго виз тилько брык: пырыкынувся. Ото на дорози ёго жинка з сердця копыцею зробылася, а вин и ны споспышився, як зъихав на еи и пырыкынувся. А тоди, глядь, копыци ны стало, хто й зна, де дилась» (сл. Колодяжная).

«Одын чоловик йшов из свайбы додому; дило було вечером, и вин був пьяный. Иде соби и спивае писни, а назустрич ёму повзе копыця гороху та прямо на ёго. Вин став ту копыцю обходыты, а вона так на ёго и повзе, так ёго и душе. Вин тоди начав крычаты калавур. Збигся народ до ёго — и ныма ничого коло того пьяного чоловика» (хут. Егоровка).

«Поссорились сосед с соседкой. „Будешь ты помнить меня!“ — сказала соседка. Вскоре после того случилось этому человеку возвращаться домой поздно ночью. Идет он посередине улицы, видит: движется прямо на него копна сена, свалила и ну душить его. Он стал кричать караул; выскочили к нему на помощь соседи, а копны как не было» (сл. Ново-Глухов).

«Видьма — це така лыха лычына, що як нак ого вражду мае, так ото хоть и ны дыржы коровы, бо вона ии вже спорте. До наших сусид вона як унадылась, от собакы щоночи валують та й валують, а я соби на уми: ну, пидожды ж ты, негодна тварь, я ны с такых, щоб тебе боявсь! У мене, бач, ще батько був по ций части дока та й мене кой-чому навчыв, того мене всяка така погань обходе. Дождавше ночи, я и сив у себе пид тынком. Це так як люды обиснулы, собакы як пиднимуть гвалт, наче кого за полы водять, — я тико хотив пидняця, колы вона прямо коло мене суне гороховынею, значиця, гороховою копыцею. „Чого ты, мара свитова, тут
—стр. 466—
собак дражнеш?“ Та за нею. Вона як зашумыть та в двир до сусид, а дали на пиддашки(8); а сусиды спалы в синях, и двери булы одчыныти, воны — хлоп та й засунылы сины. Вона тоди чырыз тыны та в садках десь и заховалась. На ранок, бач, и пройшла чутка об ций прышти. Скоро — ныскоро на нашим плану собралась вулыця. От одна баба и проязычыла, що отакый-то, бач, на мене вказуе, впиймав видьму таку-то. А в нас на неи-то подскувалы. Дошло до тии, а вона в росправу с жалобою — бач, як ии порочыты?! Тянуть мене туды. „Шо ж, — ку(9), — ловыты я ловыв, а ны казав яку; я й не впиймав, а, ны вловывшы, зависно, ии ны взнаеш“. Прывели ту, котора пустыла цю ясу. „Та я, ны я, — не знаю“. А дали вдвох уже як щипылыся, так та вже видьми як почала доказуваты: „Ты, лыха лычына, и ны страмылася бы! Як ты отакого-то нывистку доброму навчыла, шо та чырыз тебе свого чоловика умыртвыла. Вона, добри люды, каже вже судьям: отаку-то молодыцю навчыла, щоб вона наварыла з ключикамы борщу та нагодувала свекра и свекруху. Та забула ключи выняты, а свекруха сыпе борщу, — це наче в горшку шось забряжчало: та мыску на стил, а сама опять до горшка, — глядь, а там ключи. „Що це таке?“ — пытае свыкруха. Нывистка ни сяк, ни так — та й прызналась. Ти ж, що ны йлы, осталысь живи, а сын и ны туды-то, найився та вскоросты ж вин и вмер. От, бач, що ци видьмы роблять, а в наший слободи их багацько, я их всих знаю» (сл. Преображенная).

«Жыв соби чоловик; жинка ёго була видьма, а дитей у ных не було. Раз прыйшло до неи дви бабы; повмывалысь воны, збилылысь-то зильем и поробылысь — одна собакою, друга копыцею, а третя деревом дубом, и пишлы доить коров. Потим того прыходять додому, чоловик засвитыв свитло, запер двери на замок и тоди давай лупить собаку веревкою. Быв, быв, аж покы вона стала жинкою. Тоди сокырою перерубав дубка, а копыцю сина поризав на сичку. Уранци встае, а в нёго одна жинка лыжить надвое разрублына, а друга на куски поризана» (сл. Кабанья).

«Зробылась видьма копыцею сина и посунулась по дорози. Прысунулась до коровы и стала ии доиты, а корова побачила, шо коло неи сино, стала его йсты. Як здоила корову, то посунулась додому. Уранци встала диты и бачуть, що у матери вырвано волосья на голови, — ото его корова позъйдала. Корова дожыла до ранку та й здохла. Хозяйка тии коровы пишла до видьмы и баче, шо та варе кашу до молока. Вона и пытаеця: „Де ж ты взяла молока, у тебе ж нема коровы?“ „Та я соби купыла“. „Купыла?! Купыла у нашой коровы, шо тепер здохла“. Тоди хозяйка прыйшла додому и зидрала з коровы шкуру, розризала живит и найшла там волосся з цилой головы» (там же).

Выходит, что ведьма отводит, как выражаются крестьяне, глаза не только людям, но и животным. Следующий рассказ служит дальнейшим подтверждением этого взгляда.
—стр. 467—

«Одын раз видьма зробылась собакою и пишла доиты корову. Прышла до коровы, доила ии, доила, аж поке та не стала даваты молока; тоди видьма зробылась тылям, прысцяла корову, и вона стала даваты знов молоко, а видьма впьять стала ии доиты. Як надоила повну дийныцю, то взяла з неи трохе молока и позамазувала корови дийки. Уранци пишла хазяйка доиты корову, аж вона не доетця. Сяк-так трохе здоила, а воно й то червоне. Тоди вона ввийшла в хату, затопила пичку и стала на сковороди прягты це молоко и лыты ёго пид пориг. Аж ось прыбигла баба и загляда в пичку, де пряжеця молоко. Хазяйка стала просыты ии, шоб вона справыла корову. Видьма пишла справыла, и корова стала доитьця» (сл. Кабанья).

«У одной женщины была взрослая дочь, собой некрасивая, и один из знакомых парней часто дразнил ее. Долго терпела девушка, наконец пожаловалась на парня своей матери, а мать-то ее была ведьма. „Я ему покажу, как обижать мою дочь“, — сказала она. Раз тот парень с товарищем пас на лугу волов ночью, и нужно было ему сходить зачем-то домой. Луг был сухой; но не прошёл парень и половины луга, как видит впереди себя болото, с каждым шагом вперед ноги все глубже уходят в грязь. Попробовал идти в сторону — и там вода и купины; повернул назад — кругом болото. Бился он, бился — не выбьется из болота, ну кричать, звать товарища на помощь. Долго кричал он, пока тот услышал и, подходя к нему, спрашивает его: что случилось? чего кричишь? „Да разве не видишь, что я никак не выберусь из болота“. „Где там болото? Ты стоишь на сухом месте, как и я“. Оглянулся парень: действительно, кругом сухо, даже трава сухая. Так вот как наказала ведьма парня за насмешки над дочерью» (сл. Ново-Глухов).

Уже на основании вышеприведенных рассказов позволительно сделать вывод, что, по взгляду крестьян, способность к превращениям у ведьм неограниченна, что ведьмы могут принимать на себя вид не только разных животных, но и разных предметов. Настоящий вывод находит дальнейшее подтверждение в следующих рассказах.

«Шел один человек с работы домой. На дворе была темная ночь. Вдруг он во что-то запутался на дороге и упал на землю. Оказалось, что на дороге лежал новый полушубок. Обрадовался человек такой находке, взял его под мышку и пошел домой. Пришедши к себе, повесил найденный полушубок на вешалку. И что же? Наутро оказалось, что на вешалке вместо полушубка висит женщина-ведьма» (г. Купянск).

«Рано поутру вышел хозяин из хаты взглянуть на скот и увидел под одной коровой ведьму. Бросился он к ней, но она исчезла. Подошел он к корове поближе и нашел там большую иголку; взял он эту иголку, принес в хату, затянул в ушко нитку и повесил на крючок. Утром видит — на крючке висит баба, за уши привязанная. Мужик снял бабу, набил ей в руки и ноги гвоздей, а потом отпустил
—стр. 468—
домой. С тех пор ведьма перестала ходить к его коровам» (г. Купянск).

«Одна жинка вечером шукала своих тылят. Уже й смеркло, а тылят ны найшла. Нич була свитла од мисяця. Ходыли та жинка коло дорогы, дывыця — шось блыщыть на дорози; вона пидойшла, а воно — голка лыжыть; жинка и взяла ии. Прыйшла додому, глянула на ту голку, а вона ворушыця. Жинка начала будыты свого чоловика, шоб и вин подывывся на ту голку, а як збудыла свого мужа, то иголки вже ны було: двери самы одчынылысь, и вона переробылась на мыш и выскочыла из хаты» (хут. Малиев).

«Иде жинка по вулыци, дывыця — на дорози лежить голка; вона нагнулась, трычи перекрыстыла ии, взяла и пишла додому. Увечери сила та жинка шыты ею, потим того замотала ии в полотно и положыла на лави. Уранци встала, а на лавци вмисто голкы лежить гола жинка в полотни, и нытка протянута в ухы» (сл. Кабанья).

«Иде жинка по вулыци и баче — суныця по дорози голка; вона ии пидняла и пишла дальше. Назустрич иде ии кума. „Здорово, кума?“ „Здорово“. „Куды йдеш?“ „Та иду купыты соби голку“. „Купы в мени — я знайшла на дорози“. „Продай. Шо даты?“ „Копийку“. „На“. Прынесла додому кума голку, положыла на лавци, а з голкы зробылась баба» (там же).

«Ехал человек по дороге верхом, а навстречу ему катится клубок и ударил коня его в ногу; конь сейчас стал хромать на ту ногу, а человек взял тот клубок, привез домой и наткнул его на кол. Прошло немного времени, пока убрал лошадь, взглянул и видит, что вместо клубка висит женщина. Взял он ее в хату и говорит: „Ну, голубушка, теперь попалась, уж я тебя спалю!“ И вбросил ее в горящюю печь, но только хотел придавить ее там, как она превратилась в ворону и сама вылетела из печи и вынесла из нее весь огонь. Мужик успел, однако, схватить ворону и понес ее в поле, распял и хотел расстрелять. Только прицелился — нет вороны; идет к тому месту, а там игла лежит. Взял он иглу принес домой и воткнул ее в стену. Но она недолго там торчала: сделалась мухой и вылетела из хаты так, что и мужик этого не заметил» (сл. Тарасовка).

«Жыв соби чоловик та жинка; а та жинка ёго була видьма. Видьмувала вона так, шо и чоловик ии ны знав, шо вона видьма. От одын раз чоловик проснувся од сна, глядь — жинкы нымае на постели. Дило було уночи, саме сырыд ночи. Вин тоди засвитив лампу и начав шукаты свою жинку. Шукав, шукав — ны найшов; вдруг самы двери одчынылысь и влытила в хату муха и начала литаты по хати: аж гуде, а той чоловик и ны спускае з очей тии мухы. Та якось задывывся в другу сторону, а з тии мухы стала его жинка, а вин як уздрив ии, то так жахнувся, шо изо страху умер чырыз дви ныдили и пять день» (хут. Малиев).

«Ишов солдат з службы додому и впросывсь ночувать до одной
—стр. 469—
жинки в хату, а та жинка була видьма. Вночи вона пишла коров доить. Пишла тилько душа ии, а тило осталось и лежить як мертве. Солдат побачив, шо воно мертве лыжить, взяв и перевырнув тило головою туды, де ногы, а ногамы туда, де голова лежала. Враньци вырнулась душа видьмы и не може в тило войты: пидходе разнымы видамы — и куркою, и гускою, и мухою, и бжолою — ныяк в тило не попаде. Пролежало так до обид; в обид солдат узяв и перевернув тило так, як душа его покынула, зараз душа и ввийшла: ожила жинка, важко-преважко здохнула, а солдат сказав: „Добигалась!“ Ничого видьма ёму не отвитыла» (сл. Тарасовка).

«Раз вечером парубкы йшлы на вечерныци и побачылына дорози дошку, аршын зо тры довжыны, а шырына тико одын аршын. Ото воны узялы ии та й поныслы на вечерныци, дорогою й гомонять: оце буде з чого робыты балалайкы. Прыйшлы ти хлопцы на вечерныци и ту дошку уныслы у хату та й положылы сырыд хаты. А та дошка зараз зробылась собакой та тико стриб — выскочыла у викно — и помынай як звалы» (хут. Малиев).

«Одна видьма зробылась яблуком и котыця по дорози, а хлопець пидняв ёго та и зъйв. Увечери прыйшов додому, повечеряв и лиг спаты. До пивночи спав тыхенько, а як заспивалы пивни, то у ёго стало в животи шось ворушытьця. Досвита ёму пузо роздуло, як барыло, а потим лопнуло и видтиля вылизла баба» (сл. Кабанья).

«Одын чоловик поспорыв из жинкою днем, а та жинка и сказала тому чоловикови: „помны, сучий сын, я ж тоби!..“ — тым и кончилось. А як настав вечыр, то той чоловик пишов до свого сусиды позычаты грошый, та тико выйшов из свого двору, на ёго набигла видьма витром — аж трохы ны впав. Пройшло часа два, и на того чоловика напалась хвороба — пропасныця, и вин через ныдилю умер. Отак-то видём займаты! А лучше им нада уважаты и ладнаты з нымы, шоб воны тоби ниякого зла ны робылы. А як поспорыш з видьмою, то мырщий иды до их начальныка — опырякы и просы его, шоб вин тебе помылував и шоб прыказав тий видьми, з якою ты поспорыв, шоб вона ны займала тебе. От як опыряка прыкаже видьми шо-ныбудь, то вона ёго послуха, хоть ныхай як вона буде с тобою сырдыта: видьмы по ёго прыказу поступають» (хут. Егоровка).

«Одын чоловик виз дубы, и треба их через паром перевезты, а вин був знахур. Грошей у нёго не было за перевоз заплатыты, вин и каже хозяину перевоза: „Перевызить мини дубкы, а я за то скризь дуба пролизу“. Хозяин дыву дався, захотив побачыть, як вин то зробе. Поладылы, перевезлы дубкы. Знахур отвив очи перевощику и полиз по дубках, а им здаетця, шо вин скризь дуба лиз. А тут пидъйзжа видьма и закрычала: „Чему вы дывуитесь? Вин лизе по дубках, а не в середыну“. Знахар осерчав на видьму и закрычав: „Подывысь, у тебе кони подохлы!“ И справди, усы бачуть — кони дохли лежать. Видьма стала просыть знахура, щоб простыв; стала
—стр. 470—
ёму кланятьця. Вин послав ии додому, и сам прыйшов до неи и каже: „Бач, яка розумна! Хотила мене пидвысты, а сама здобрувала, и кони подохлы. А скильки бачыв, як ты бигала за своими дилами; вздривав, як ты несла молоко од чужых коров, я не мишав тоби, а знаеш, замовыв бы так, шо вдруге ни пишла б. Ну, иды вже, возьмы своих коней, та бильш так не робы!“ А видьма пытае: „Якых коней? У мене була пара, и ти подохли“. „Пиды заберы их“. Пишла, а кони жыви, стоять запряжени» (сл. Тарасовка).

Знахари, в особенности упыри, иногда показывают свою власть над ведьмами, заставляя их являться в разных видах или же наказывают ведьм, когда те решаются вступить в борьбу с ними.

«Идет ночью по слободе мужик-упырь и видит собаку. Взглянув на нее, он сразу узнал, что то была не простая собака, а известная ему ведьма. Остановился и обращается к ней со словами: „Славная собачка, славная собачка! А если б ты да сделалась свинушкой!“ Собака сейчас же по разговору узнала своего собрата — начальника — и обратилась в свинью. Упырь говорит: „Славная свинка, славная свинка! А если б ты да сделалась телушкой!“ Свинья сделалась телушкой. Тогда упырь приказал ей сделаться жеребенком. Ведьма превратилась в жеребенка, упырь взял и отвел его к кузнице и попросил кузнеца подковать приведенного жеребенка на все четыре ноги. Когда жеребенок был подкован, упырь отпустил его. Утром в слободе многие узнали об этом и приходили посмотреть на подкованную женщину-ведьму» (г. Купянск).

«Ехали чумаки с рыбой, а ведьма хотела украсть у них рыбы, сделалась собакой и пошла между возами. Ведьма была еще молода и не вполне сведуща, а между чумаками был знахарь. Он заметил ведьму, взял железный шкворень, спрятался за воз и, когда ведьма поднялась, чтобы взять с воза рыбы, ударил ее шкворнем. Ведьма хотела было превратиться чем-нибудь другим; но и это ей не удалось сделать, потому что знахарь тотчас так ее заговорил, что она стала бессильной и неспособной к превращениям. Собрались прочие чумаки и стали бить собаку; ее избили так, что она едва дышала. Тогда знахарь обратил ее опять в женщину, и так как она была до того избита, что не могла идти, то чумаки отнесли ее в ее хату и там бросили едва живую. Кончается эта ведьма и так страшно мучится, что все присутствовавшие в испуге убегают из хаты. Узнав об этом, приходит ее подруга и просит просверлить поверх дверей насквозь дыру. И как только это сделали, ведьма в ту же минуту умерла, и на всю хату пошел смрад» (сл. Тарасовка).

«Оралы орачи у поли, и корова там була. Ведьма и захотила ии здоить и ходы коло воза в разных выдах: то собакою, то коровою, то другым, и догадались, шо то видьма, и сталы пидстерегать. А вона перекинулась кобылою та й иде; воны ии и пиймалы та взялы и пидкувалы, а тоди и пустылы. Прыйздять до дому, а им и кажуть, шо чудо
—стр. 471—
проявилось: сусидка ходе пидкована, на руках и на ногах пидковы. Воны ничого ны сказалы, а пишлы до неи. Видьма стала прохаты, шоб ии простылы, стала клятьця и дала зарок бильше не видьмувать. Орачы простылы и роскувалы ии» (там же).

«Поздно вечером вышли из шинка рекруты с дядькой своим, старым унтером, идут по Ахтырской улице и поют. Смотрят: навстречу им ползет копна сына и загородила им дорогу. Испугались рекруты, песня оборвалась, бежать бы, да стыдно дядьки, а он пошатывается да посмеивается только. „Что, струсили, ребята? Ничего, не бойтесь: мы и не таких видывали! А вот выдерните-ка из копны по жменьке сенца“, — сказал старый унтер своим струсившим было племяшам. Те двинулись храбро к копне, только что за сено, а перед ними уже стоит белая лошадь. Снова оторопели рекруты. „Тпру!“ — крикнул унтер и приказал им взять и отвести лошадь к кузнецу. Вызвали кузнеца да и подковали лошадь на все четыре ноги. Подкованная лошадь оказалась, как это в подобных рассказах всегда случается, женщиной» (г. Купянск).

«Видьма зробылась кобылою и пишла гулять по вулыци. Мужыки ии впиймалы, пидкувалы на чотыры ногы и пустылы. На другый день чують: баба пидкована на рукы и ногы» (сл. Кабанья).

«Шел в город молодой крестьянский парень; застигла его в дороге ночь; он и зашел на постоялый двор переночевать, а хозяйкой там была старуха. Она охотно приняла парня, и он расположился спать в сарае, потому что время было летнее. Вдруг слышит он: заскрипела дверь — и видит: входит в сарай безобразная старуха, подходит к нему, протягивая руки, как бы желая обнять его. Парень отворотился от нее к стене, но тотчас почувствовал у себя на плечах старуху, которая вынесла его затем в поле и начала ездить на нем по полю. Парню кое-как удалось вывернуться из-под старухи и самому сесть верхом на старую ведьму. Он долго ездил на ней, пока, наконец, она в изнеможении не упала. Тогда парень, избив ведьму до полусмерти, бросил ее среди поля, а сам отправился в город» (г. Купянск).

«Полюбылысь парынь з дивкою и собиралысь, як водытця, побраця. Цоп — восыны того парубка забралы в солдаты и погналы кудысь далеко; а дивчына ёго так и осталась. От в городи тим, чы станицы, чы де там вин служыв одна дивка опьять возьмы и влюбысь в ёго и до того влюбысь, шо хоть пытлю на шею. Вже вона шо, ны шо — так ни, вин до неи просто ныяк, стало быть, домашнеи ще ны забув. Томылась та дивка, томылась, а дали нывмочь ий стало и прызналась своий матери: так и так, ка, жысть свою рышу. А маты ии була видьма. Звисно, матыри жаль своеи дытыны, вона и здумала прычарувать до дочки того солдата. Зробыця, було, ось якою ны такою разкрасавыцею и явыця до ёго уночи, начне коло его лыстыця, прыпадаты и так ёго щоночи измучы, шо вин на ранок встае, як вялый. Довго вин тырпив, мовчав, наконець того выбывая
—стр. 472—
из мочы и став жалыться гундырю: так и так, дядя, говорить: просто ныззя жыть, шо за красавиця — и сам не знаю, ну только спокою мини не даеть. А гундыряка той, похоже, був дока по цым частям. „Вот, — говорить, — ны знаешь што, это ведьма; хошь, поменяемся местами, так я ее проучу!“ Той, звисно, зо всым удовольствием. На другу нич гундырь лиг на постели солдата т заховав пид подушки вуздечку. От являица опьять видьма, вин зараз — кыдь на неи вуздечку та: тпру! — вона вдруг зробылась кобылою. Той тоди сив на неи верхы и давай ии ганяты. Ганяв, ганяв, аж пока мыло на ний впало, а дали посадыв ще й солдата. И так уходылы сердешну, шо вона ледве на ногах держалась. Потим повылы ии в кузню, пидкувалы ии на вси чотыри и опьять началы кататьця. На зори гундырь зняв с кобылы вуздечку, вдарыв нею ии по спини, и вона опьять зробылась бабою. Ледве жива потынялась видьма додому, побрязкуючи пидковамы, зализла на пич та й плаче; дочка тож плаче, и ны знають, як горю своему пособыть, а дали рышылысь просыть тож гундыря, шоб вин положыв гнив на мылость. Вин повив ии в кузню и розкував» (сл. Преображенная).

«У одного сельского писаря не было детей, а имел он у себя племянника, которого любил, как родного сына. Племянник был портной. Он познакомился с купеческой дочкой, и они провели два года в любви, а на третьем поссорились. Портной спал летом на дворе под сараем и ложился спать всегда поздно. Раз только что он улегся на своем обычном месте, подходит к нему молодая кобылица и начинает пожирать крышу сарая над его постелью. Ночные посещения этой кобылицы вредно подействовали на здоровье молодого человека. Он стал худеть, сохнуть, дядя и спрашивает его: „Скажи мне, Петя, чем ты болен?“ Тот отвечал: „Я ничем не болен, но чувствую с того времени, как поссорился с одной девушкой, такую тоску, что когда ночью прибегает ко мне молодая кобылица и начинает жрать с сарая крышу, то я чувствую такую боль, будто она вырывает у меня в это время из груди мое сердце“. Словом, он открыл своему дяде все свои тайны. Да дядя его и сам знал все это хорошо, еще лучше его самого, потому что он ведь недаром слыл в слободе за знахаря. Вслушав племянника, дядя посоветовал ему разыскать место, где бабы трут коноплю, насбирать там термити и сплести из нее оброт.(10) Тогда лечь на свое обычное под сараем место и ожидать прихода кобылицы. А когда она придет и станет жрать крышу на сарае, схватить ее правой рукою за гриву, а левой накинуть на нее оброт; затем сесть на нее, окрутиться на месте один раз кругом и потом пустить ее. После этого она никогда уже не будет являться по ночам мучить тебя. Так окончил дядя свой совет. Племянник исполнил все по совету дяди. Кобылица попалась в оброт и покорно стояла под рукою; он сел на нее, окрутнулся раз на месте, и ему показалось так хорошо, что даже вообразилось, что он объехал весь свет. Тогда он окрутнулся другой раз и третий, а тогда
—стр. 473—
и думает: что мне с нею делать? И вздумал подковать ее. Поехал до кузнеца и просит его подковать кобылу. Кузнец сперва не соглашался подковывать в ночное время, думая, что эта кобылица может быть ворованная, но когда ему предложено было три карбованца, он согласился. На дворе между тем светало, и кузнец, вышедши из хаты, тотчас узнал племянника своего сельского писаря и спросил: „Где вы взяли, Петр Самойлович, лошадь, и что вас принуждает теперь ковать ее?“ Портной просил скорее подковать, говоря: после узнаете. Подковавши кобылицу, снова сел на нее и поскакал быстрее птицы домой, там слез, снял оброт и, отпуска, проговорил: „Ну, теперь ты не будешь больше ко мне ходить и сердце мое сушить!“ Лег спать и проспал до утра благополучно. На другой или на третий день узнают, что дочь купца лежит больна, что она подкована, а через несколько дней — что она умерла и что, умирая, она просила своего отца, чтобы по ее смерти на могиле ее сидел три ночи племянник сельского писаря, бывший друг ее. Отец обещал беспрекословно исполнить ее просьбу и просил Петра Самойловича просидеть на могиле ее три ночи. Этот опять обратился за советом к своему дяде. Дядя сказал ему, что просьба умершей должна быть исполнена, но вместе с тем посоветовал ему достать петуха, взять его с собой на кладбище, сесть на могиле за крестом и, когда явится какое-либо видение, придавить петуха, чтобы он закричал. После крика петуха все исчезнет. Племянник поступил по совету дяди, достал петуха, пошел и сел на могиле купеческой дочери за крестом — дожидает, что будет. В полночь вдруг раскрывается могила и оттуда вылазит купеческая дочь. Вылезла, осмотрелась и начала свистать, кричать. На ее свист и крик появляются разные чудовища и ждут ее приказаний. Она приказывает одним тотчас поставить кузницу, другим — развести огонь и наковать подковы, третьих посылает в известное место под сарай взять и привести на кладбище портного. А он сидит ни жив, ни мертв за крестом, а потому они не видят его. Отправились посланные, искали, искали его в указанном месте — не нашли; побежала она сама к нему в дом, но скоро возвратилась назад и бежит прямо к нему за крест. Видя беду, портной придавил петуха, петух закричал, и все в одно мгновение исчезло. То же повторилось на вторую и на третью ночь — портной во время успевал заставить петуха крикнуть и остался невредим,отделавшись одним страхом. И так намерение ярытницы подковать своего прежнего друга не осуществилось, потому что дядя его сам был из волшебников и совет его спас молодого человека» (г. Купянск).

«Жила соби старуха, а у неи був онучек. Ходыв вин на ярмарок, там купцивна побачить ёго, шо вин иде на ярмарок, та выбижить на вулыцю та й каже: „Молодець, молодець, якбы ты мии жеребець, я б на тоби йздыла, йздыла!“ Це вин иде на ярмарок, вона ёму так каже; из ярмарку иде, вона ему так же каже, а вин и не зна, шо ий
—стр. 474—
отвичаты. Та пришов додому та й хвалытся своий бабушци: „Бабушка, як я шов на ярмарок мымо купцивого двора, а купцивна выбижить, ёго дочка, та й каже мини: „Молодець, якбы ты мии жеребець, я б на тоби йздыла, йздыла!“, а я не знаю, що ий и казаты“. „А ты, сынку, як пидеш на ярмарок, так скажи ий: „Дивица, дивица, якбы ты мая кобылица, я на тоби йздыв, йздыв!“ От вин пишов на ярмарок, вона й выбигла та й ёму каже: „Молодець, молодець, якбы ты мий жеребець, я б на тоби йздыла, йздыла!“ А вин тоди ий и каже: „Дивица, дивица, якбы ты моя кобылица, я б на тоби йздыв, йздыв!“ Их! вона так и схватылась кобылицею; вин сив на неи верхом та й пойхав у чистое поле. Уже вин на неи йздыв, йздыв и по лисах, и по ярах, и по буграх, та так ии выйздыв, шо з неи мыло впало, и повернув додому. Прийхав до двору до ии — вона упала коло ворит и переробылась на дивку и здохла. Той хлопець прыйшов додому, а там вышла горнышна за ворота — аж лежить ихня панянка вмерша; ны зна нихто, шо з нею случилось. Та й узялы ии в комнату, нарядылы та й положилы на столи. А вона була ярытница и батько ии ярытнык, и взнав вин, шо то бабушкин внук ии зайздыв, и прыйшов до ёго наняты его читаты над дочкою у церкви цилу нич. Ну, вин сперва не соглашався, не хотив идты, а бабушка ёму и каже: „Иды, сыну, помолысь Богу та й иды“. Ото тоди вин, той онучок, и каже батькови ярытныци: „А скилькы вы мини дасте, шо я буду читаты?“ „50 рублив“. „Ни, за 50 не хочу, як сто дасте, тоди пиду“. „Ничого с тобою робыты, на и сто, тилько иды“. И пишов соби купець додому. Ну, дождалысь воны вечера, и той убирается, веук, ты читаты над купцивною, а бабушка ёму и каже: „Ну, гляды, сынок, читай та не оглядайся никуды и поставь иззади себе Матер Божу“. От вин убрався и пишов. Прыйшов у церкву, изняв со стины икону Матер Божу и поставыв иззади себе, взяв псалтыр, став у ниг купцивны и читае. От вин там читав, ничого ёму ны показуется, як опивночи вдруг пиднимается крышка з гроба и встае купцивна. Устала, як засмиялась, руками сплеснула и каже: „Вставайте, мои друзья-приятели, шукайте мово неприятеля!“ Як зашумилы з-пид полу мертвеци, та багато, багато, и почалы бигаты по церкви. Шукалы, шукалы — и не найдуть ныяк. Тут пивни: кукуреку, так ти вси мертвеци и зашумилы пид пил, а купцывна так и вдарылась посередыни церкви и стала нежива. Той тоди хлопець бросыв читаты, узяв купцивну, положив у гроб, накрыв серпанком(11) и крышкою и опьять став читаты. Уже розвыдняется, приходе купець: „Ну, шо, читаеш?“ „Читаю“, — отвичае хлопець. А купець тилько и сказав: угу!, выняв сто рублив, отдав ёму та й каже: „Прыходы на другу нич читаты“. „Як дасте пивтораста рублив, так прыйду“. „Ничого с тобою робиты, дам, тилько прыходь“. Ну и пишлы з церквы, а церков зачинылы. Ото той пришов онучек додому, а бабушка и пытается: „Як там тоби, сынок, було?“ „Та ничого ще, бабушко: уставала купцивна, бигала по церкви, багато
—стр. 475—
мертвецив з-пид полу вылызало, бигалы, шукалы мене и не нашлы. Та казав купець, шоб прыходыв йще на другу нич“. „Ничого, сынок, иды; тилько тепер, як пидеш, так поставиш сзаду себе святу Покрову, та й опьять все читай — ны дывысь назад, шо б тоби ны було, не оглядайся — читай“. Ото дождалы воны вечера, и пишов вин читаты. Прыйшов у церкву, изняв с стины Покрову, поставыв сзаду себе, взяв псалтыр и став читаты. От вин читав, читав до пивночи, и встае опьять купцивна. Устала, як засмиется, захлопала рукамы: „Уставайте, мои друзья-приятели, шукайте мого неприятеля!“ Так и зашумилы з-пид полу мертвеци. Як нашлы ёго, началы коло ёго спиваты, грають, у палочки бьють, шоб вин глянув на ных, и рукамы его достают — не достанут. А вин все чита, все чита. От пивни заспивалы, мертвеци так и зашумилы пид пил, и купцивна вдарылась посередыни церквы. Вин бросив читаты, взяв купцивну, положив у труну, накрыв серпанком и крышкою и опьять став читаты. Дочитався до утра, прыходе батько ии и каже: „Ну, шо, читаеш, малый?“ „Читаю“. Вин опьять тилько и сказав цёму: „Ну, прыходь, брат, и на третью нич читаты“. „Дасте триста рублив, та й прыйду“. „Ничого с тобой робыть, дам, тилько прыходь“. Тоди вынув гроши за цю нич, отдав та й ще приказуе: „Ты ж прыходь, брат, не обманы!“ „Харашо, ни, будьты покойни, прыйду“. Ото и пишлы воны з церквы. Прыйшов той хлопець додому; там пытается ёго бабушка: „Як тоби, сыночек, там було?“ Вин ий разсказав все, як було. „Ище казав, шоб прыходыв на третью нич“. „Ничого, сынок, молысь Богу та й иды. Тепер, як пидеш, так обставышся кругом Спасытелямы“. Прыйшов вин у церкву, обставывся кругом Спасытелями, взяв псалтыр и почав читаты. Тилько смеркло, вона уже и встае. Устала, засмиялась, захлопала рукамы: „Уставайте, мои друзья-приятели, шукайте мого неприятеля!“ Так и зашумилы з-пид полу мертвеци, та й вси в серпанках, и почалы коло ёго крутыться, скакаты, доставаты ёго рукамы — не достануть. Танцюють перед ным, смиются, шоб вин глянув, тоди б воны ёго розирвалы. А вин такы все чита та чита, не дывытся на ных. Ото воны доставалы, доставалы ёго, ничого не зроблять — не достанут, та й побиглы уси з церквы на смиття шукаты щепок тых, шо с обох краив пидпалыны, и найшлы. Прыйшлы в церкву и началы пидкопуваты тымы горилымы щепкамы доску, де вин стояв, шоб его зворухнуты з миста. Та вже от-от пиднимут. А ёго бабушци так усю нич не спытся, та ще й бачыла вона, що бигалы мертвеци по смиттю. Ото встала вона, одяглася та скориш пид сидало, та за пивня, та пивня пид мышку, та й побигла до церквы. Прибигла до дверей, та як придаве пивня рукою, а вин: кукурику — та трычи. Так ти мертвеци так пид пил и зашумилы, а купцивна серед церквы ожарылась и зробылась нежыва. Вин ии узяв, положыв у труну, накрыв серпанком, зверху ще крышкою и став читаты. Тут трохы перегодя сталы питухи спиваты, вин тоди сам соби и каже: слава тоби, Господы! Ото вин там читав
—стр. 476—
и дочитався, стало, слава Богу, свитаты. Воно ще рано, а купець вже и прыйшов и каже: „А шо, читаеш?“ Той хлопець ему в отвит: читаю. Пишов той купець по церкви та й каже: „Моя дочка була ярытныця, а цей ще похлеще моей дочкы“. От тут вин отдав ему 300 рублив; хлопець взяв гроши и пишов додому. Прыйшов, и пытается в ёго бабушка: „Шо, сынок, як тоби там було?“ „Я думав, бабушка, шо це моя смерть прыйшла, аж воно, слава Богу, заспивалы питухи, так воно все счезло“. А ёму и каже бабушка: „Це я, сынок, прыходыла тоби пидсобляты; так мини всю нич не спится та й не спится, як гляну я у викно, аж бигають по улици мертвеци; скориш схватылася та за пивня, та до церкви, та як придавлю питуха, а вин: кукурику“. „Спасиби вам, бабушко, шо спаслы мене вид смерты!“ Ту купцивну заховалы, а той хлопець ожинывся, и сталы соби житы-поживаты» (г. Купянск).

Ведьмы могут, как мы уже знаем, являться в различных образах, но сила ведовства или волшебства их этим не исчерпывается, они могут превращать и других людей в животных, могут производить засуху, рассеивая или замыкая для этого дождевые тучи.

«Видьмы и волшебныкы портять людей; воны поробятся вовкамы и почнуть шлятца скризь. Де побачуть огонь в хати, то идуть и сидають пид викно, та так пыльно дывляця, шо аж жаль их. Одын чоловик пиймав вовкулака та як здавыв ёго, а на ёму и лопнула шкура вовчача, и став вин такым чоловиком, як и був» (сл. Ново-Николаевка).

«Чула я, шо в одним сели була свадьба у богатого мужика, и в цим сели жила видьма стара, котора за то, шо ии ны позвалы на свадьбу, зробыла так, шо на другий день описля свадьбы жыных, нывиста, батько и мате ии обернулысь вовкамы и утыклы в лис. Як хто зробе чоловика вовкулакою, то цей вовкулака и живе в лису до тых пир, пока на нём не перегние пояс. А если хто ранше замане ёго в сины и сам перерве на нём пояс, то и тоди вовкулака зробытся опьять чоловиком» (сл. Гусиновка).

Вообще свадебные поезд должен остерегаться ведьм; ввиду этого крестьяне приглашают в дружки обыкновенно знающего человека, а то ведьма может не только испортить, но и весь поезд обратить в волков, сделать всех вовкулаками. Была раз свадьба и взяли дружком знахаря. Когда сыграли свадьбу и повезли молодую в дом молодого, то дружко остался дома. Навстречу поезду вышла ведьма и сделала так, что кони в поезде сразу подохли. Побежали за дружком; он сейчас же узнал, чье это дело; что-то поворожил над конями, и они ожили и повезли молодых домой, а у ведьмы в то же время вырос во рту рог, так что она не могла закрыть рта и оставалась с разинутым ртом до тех пор, пока по окончании свадьбы не пришел к ней дружко. Пришедши к ней, он сказал: „Ты умеешь людям зло делать, а отделывать не можешь, так смотри у меня!
—стр. 476—
Чтоб это было в последний раз!“ И сделал так, что рога во рту у нее не стало (сл. Тарасовка).

«Остановылысь чумакы коло слободы волив попасты; их так душ десять, и меж нымы есть одын такый, шо все з него смиюця, все ёго дураком узывають, а вин, сказано, смырный, ничого им не одказуе, ляже соби пид виз, либонь и на чуе. Оце ти товарыщы на нич разив десять устануть навидаця до волив, а вин соби спыть. А як оце рушыты, ти ж и колеса пидмажуть, и налыгачы дёгтем змажуть, шоб не рвались, а вин цёго ничого не робе, а як оце пойдуть, то, гляды, у того налыгач порвавсь, а у того вись зогорилась, а у дурня налыгачы цили, а из колес дёготь аж льеться. А все воно оце вид чого? Вид того, шо вин од усякои усячины знав. Оце ж воны и тепер остановылысь пасты; ти ж силы обидаты, а вин лиг под виз та й спыть. Оце воны обидают, дывлюця: шось за человик иде, пидходе: „Здрастуйте, добри люды!“ „Здрастуй, шо скажыш?“ „Та я прыйшов спытаты вас, чы не пиде якый-ныбудь з вас до мене старостою: я дочку выдаю замиж. Та такый, шоб умив одвесты ту лыху годыну, шо у нас коится. Одна жинка та недобре мае на мого зятя, та оце уже так поробыла, шо у нас конына упала, так я оце и боюсь, шоб чого ещё хужого не було. Як есть меж вами такый, будте ласкови, не одкажить мини, шо хочите бирить!“ А чумакы смиюца та й кажуть ёму: пиды попросы нашого знахаря, вин там пид возом лежыть, як кабан, отой так зна! Воны, бач, смиюця над дурнем, а той чоловик повирыв та й пишов до ёго просыты. Вин и каже: „Як дасыш двадцять пьять цилковых, так пиду“. „Шо знаеш, беры, тико ходим, человиче добрый!“ Пиднявсь, пишов, а ти з ёго смиюця. Прыходять на свадьбу. В хати людей багато, и меж людьмы на прымости сыдыть одна баба стара, стара та беззуба, а волосся аж пожовтило, та була б тоби гидка, та й краю ий нема. Як побачыла вона нашого дурня, як пидскоче на прымосте, як закрычыть: „Чого ты прийшов? Чого тоби треба?“ А вин и каже: „Кому оце ты приготовыла? — показуе на дохлу коныну, — пиды ж сама ии погрызы!“ Як выбиже та баба на улыцю, як пидбижыть до коныны и ну ии тягаты зубами — грызты. Там же на свадьби булы ии сыны, так воны началы ёго просыты, шоб вин сжалывся над нею та отробыв, а то им стыдно. Так вин сжалывся, а то б довго грызла б вона. Поихалы молоди винчаться, перевинчалысь и йдуть видтиля. Як дывлюця — бижыть бугай та прямо на молодых. Тут уси полякалысь, що це опьять та баба-видьма. Дурень зскочыв з повозкы и каже, шоб воны йихалы додому скориш, а сам ударывся об землю и зробывся видмедем и пишов прямо на бугая. Бугай як розгоныця та й посадыв видмедя на спину; видмедь як узявся за шкуру биля хвоста, так усю и вывернув аж на голову, а потим того повалыв бугая на землю та й загрыз» (хут. Малиев).

В народных рассказах, где речь идет о борьбе между представителями двух начал — добра и зла, в конце почти всегда победа
—стр. 478—
остается на стороне представителя добра. Такой характер наших народных сказаний с особенной ясностию выступает в следующем сказочном рассказе, записанном, как был, в сл. Ново-Екатеринославле крестьянином И. П. Рудичем.

«Був соби чоловик та жинка; у ных була одным-одна дочка Парася. Воны булы богачи на всю слободу, оприч хлиборобства торгувалы лавочкою. Случылось, шо батько й маты Парашины померлы и вона осталась круглою сыротою. А в тий слободи був парубок безродний, жыв уже по городах в робытниках. Одын раз прыйшов вин у лавку до Параси купуваты кой-чего. Вона так изразу и вризалась у ёго и стала пидмовляты, шоб вин ожынывся на ний и управляв усиею худобою, як по домашнему хозяйству, так и по лавци. Парубок — Панько — цёму ище й рад був: як по городах ему тягаться, ны мавшы ни хаткы, ни паниматкы, так луче буты хозяином, та й ще й лавошныком, на всём готовому. От вин перебалакав, согласылысь зийтысь. Перевинчалысь, зигралы свадьбу и жывуть та пожывають та худобу нажывають.

Жывуть год, и другий, и третий — все б гарно, та одно тилкы торбувало Панька: чего такы его жинка ничого не йисть: за вси тры года вона з ным умысти не снидала, ни обидала, ни вечеряла, — яка тому прычына, нияк ны розгада.

Одын раз вин и пытае жинкы: „Парасю, чого такы ты зо мною не сидаишь йисты? От четвертый год, як побралысь, я ище не бачив, шо ты йсыш?“ Вона з ласкою: „Мий голуб сывенький, ты об мини не торбуйся; я як готовлю страву, то сего-того покуштую та й найимся. Хиба мини багато треба“. Ну и ничого, то усе и прошло. Панько бачы, шо жинка правды ему не сказала, и ему не полегшало, а однаково мучыло така думка, шо вона ему невирна жинка. И став назирци пидглядаты за нею, чы ны побачы, шо такы вона йисть и шо робыть без его. Скоро такый случай прыставывся, шо вин сам побачыв, шо вона йисть.

Раз, поснидавшы, вин пишов у лавку та взяв и вернувся назад в викно. Дывыця: а его жинка перекынулась собакою и йисть чоловиче мертве тело, достала из-пид полу; у его так волося вгору и стало дыбом, и зробылось моторошно. Вин перехрыстывся и пишов у лавку. Дождавшы обидней поры, Панько прыйшов обидаты и каже жинци: „Так ты, Парасю, правду мини кажыш! Тепер ничому тоби не повирю: я сегодня бачыв, шо ты йсыш, як у тебе серце наляга отаке робыты!“ Жинка не дала ему всего высказаты, закрычала: „Ах ты, прыблудна собака, прыйшов на все мое й ще мини и указуеш, пидглядаеш, шо жинка робыть, будь же ты собакою, а не чоловиком!“ Пры цых словах ударыла его жализным прутыком, и вин, бидный, сичас же зробывся собакою и выбиг из хаты.

Бижыть вин и думае, шо тепер ему робыты: це вже вин не чоловик, а собака, значыть, мыж людьмы не жыты, и побиг у поле. На поли натрапыв гайдарив(12) з отарою овець и став вин коло их

—стр. 479—
отыраця: оце як воны, гайдари, прыляжуть отпочыты, то собака-Панько овець заверта, береже. Гайдари дывлюця, шо до их прыблудывся собака не з плохых, сталы ии шануваты и кормыты, а собака старалась уже прыслужиця им за те, що годують, и совсим прывыкла до собачои жысты и дила.

Раз прийхав до ватары хозяин-купец; гайдари не схваляця прыблудною собакою; як вона стала у их, так вовкивня и не прыблыжаеця усю нич, як колокол гавка, и оббиг кругом ватару, и воны тепер нащот звиряк без опаскы. Хозяин прыказав им годуваты ий в дозвал, шоб вона не збрыла, и пойихав додому.

Ныдиль через дви писля того, як купець йздыв до ватары на степ, у тому городи, де вин жыве, розвылось такых ворив, шо страсть прямо так и граблять, — ничого не пороблять: ни сторожи не вбырыжуть, ни полицейски не половлять ворив, не знають шо й подияты. А воры ище пидкынулы запыску цему купцеви, шо у его ватара, де собака прыблудылась, шо на таку-то нич обикрадуть усе в лавци, а сторожу ныхай хоть прыставля, а хоть и совсим оставы, бо нияка сторожа не вбырыже.

Купець прочытав таку запыску, зажурывся и став думаты, як бы цю быду отвесты, та й здумав про собаку, шо прыблудылась до его гайдарив, и сичас пойихав за нею. Приихав до гайдарив, розсказав, у чим дило и прыказав налыгаты собаку. Ии налыгалы, и купець повив у город, а гайдарям обищав подарыты сто рублив, якшо собака убырыже его худобу от ворив.

Пид назначену в записци нич собаку пустылы до лавкы; вона зализла пид помист и лягла. Так як к пивночи явылысь воры, забралы в лавци весь товар до ныточкы, а товару було дуже багато — тысяч на сто: усе платкы, сукна, кытайка,(13) демекытон,(14) парчи золоти и серебряни, кумач и все-все чисто загранышне, дороге. А собака хоть бы раз гавкнула, даже и дух прытаила, шоб не чулы, шо вона лежыть пид помостом лавки; тилькы слуха, шо воры роблять и гомонять. Тикы выбралы и повкладалы товар у гарбы и поихалы од лавкы, а собака потыхеньку поодаль пишла за нымы назирци, шоб выслидыты их похоронкы(15).

На другий день уранци купець выйшов подывыця, чы всы вцилило у лавци. Ох, лыхо! Двери вси поотчыняти, а в лавци забрано до шерстыны. Вин у полыцию за соцькими и пятысоцькими, с плачем просыть их мырщи помогты ему, може, ище пиймають ворив. Полыция зараз явылась, а собакы совсим ныма коло лавкы, думалы, шо и собаку убылы. Дывлюца, аж вона бижыть видкилясь. Прибигла до лавкы, взяла самого старшого полыцейского за полы и тягныть геть от лавкы. Вин дывыця, шо собака не отстае и тикы ны скажы, пишов за нею, а за ным и вся громада.

Вывела она их за город, прывела их в густый, велыкый лис, на зелену поляну. Стала гребты землю лапамы, прорыла так як на пив аршына — шось зблестило мидне, дывлюця: аж воно мидна доска

—стр. 480—
ляда(16) з стальным кильцем. Полыцейски прыготовылысь з прыпасом на случай обороны от ворив, пиднялы ляду за кильце, там була камена драбына в землю ступнив на двадцать. Выйшлы вси у выхид, де нашлы здорову хату убрану, посередыни на стели высив фынарь, и в хати сыдив одын чоловик, выдно, для сторожи. Чоловик цей зараз прызнався, шо их шайка из дванадцяти чоловик, и вси городски, а кралы воны с помичью заговорив и отводылы очи так, шо як тикы заговорять и одвыдуть очи, так ничого не страшно. У тии хати в одний стини булы двери. Отчынылы ти двери, аж там була комора и битком набыта всякымы товарами, усе те, шо кралы, там було поховано.

Полыцейски весь товар пороспридилялы, кому слидуи хозяинам, а ворив усих переловылы, повъязалы и передалы суду. Гайдареви ж за собаку подорылы хозян сто рублив та горожане трыста рублив за то, шо их товары понаходылысь и воры высвидчыни.

Про цей случай об усему опысалы аж у газетах, так шо скризь узналы про цю собаку, як вона вынюхала ворив.

У царя в тим царстви тож случылось велыке несчастя. Вин из царыцею прожыв до старости лит, не було у их дитей, шо дуже их змущало, так як не було наслидныка на прыстол по их смерты. Воны с докукою молылы Бога, шоб послав им дытя. Бог измылосердывся над нымы, послухав их усердной молытвы и послав им на старости лит утиху. Царыця родыла двух близнят хлопчыкив, такых бойкых и як каплы воды схожи одын на одного. Царь цему далеби обрадывся, задав гулькы у дворци на цилу недилю: багацько грошей бидным людям роздарыв, уси недоимкы с подушного простыв и багато другого добра зробыв. Та тилькы ныдовго царь веселывся.

Прошло девять мисяцев писля родын царевычив; в одну нич прылетив чародий-колдун, украв одного старшенького царевыча, а на меньченького оставыв запыску, шо як пидросте ише за тры мисяци, то и его украдыть. Царь и цариця зажурылысь так, шо мало йлы и спалы, усе плакалы об своих дитках, та ныльзя ничого поробыть. От сталы воны думаты й гадаты, як бы останне дытя уберегты, и нияк не прыдумають, як от такои быды откараскаця.

Одын раз цар з тоскы став перечытуваты газеты и напав на ту газету, де була опысана та собака, шо ворив попутала и нашла вси их похоронкы. Вин трохы очнувся от горя и сичас напысав прыказ у той город, шоб купець той прыставыв ему того гайдаря з собакою.

Бумага царьска не забарылась дойты до того города, и купець сичас же отправыв гайдаря з собакою до царя, куды вин скоро и явывся. Цар прыказав ему строго берегты из своею собакою царевича, шоб не вкрав его чародий-колдун. Гайдар волею-неволею принужден був покорыця прыказу и воли царя и заняв сторожу над царевичем. Кожный день собака на нич лягала коло колыскы царевыча.

Пройшов одын день благополушно, и недиля, ну

—стр. 481—
и ничого. Ныдиль через тры уходять нянькы уранци до царевыча, а его ныма в люльци совсим, з одиалами и подушкамы, и собакы ныма, а тилкы по хати скризь клочкы собачои шерсты, сирои и чорнои. Сира шерсть из гайдаровой собакы, де ж узялась чорна шерсть? Не зналы, шо й подумать, положылысь, шо, мабуть, той чародий иззив и собаку.

Царь с царыцею так убыти булы цим, шо й не думалы пережыты. Та недовго воны горювалы, тилкы повернулысь выходыты из дитской хаты, гульк... а собака их вылазы из-пид кровати, в лапах держы царевыча, прынысла и дала царю. Вона над нымы пидшутыла: заховалась було пид кровать — шо з из выйды.

У цю нич чародий прылытив до царевыча собакою чорною, здоровенною и тилкы хотив ухватыты царевыча из колыскы и несты, а тут як схватыла его собака гайдарська, шо берегла царевыча, як давай кудовчыты, порвала на кускы всю шерсть, из мясом вырывала. Ото од того и чорна шерсть була скризь по хати. Чародий насылу вырвався од неи и полетив додому ни с чым. А ця собака и заховалась писля того з царевычем пид кровать.

Царь с царицею, побачышы свое дытя циле и невредыме, не зналы, як и дякуваты гайдареви и собаци. Гайдаря щедро надилылы казною, а собаци далы волю таку, шоб ий нихто не смив тронуты; шо вона не робытымы, и жытымы де схочы, и скризь у кого явыця, шоб не выганялы, а ище кормылы, и пожалувалы ии чыном копытана, наложылы ии галуны офыцерски и прычыпылы до шыи похвальный лыст из золотои бумагы.

Пишла тепер жыты наша собака; е шо йисты й пыты, и хороше походыты. Вона оце пиды на базар, де добра смытана у бабив в глечыках, поперекыда, повыйда, и нихто ий ничого не можыть зробыты, так як вона благородна и заслужена и избавлена от всякых наказаний.

От жылы, жыла вона в столышному городи, и здумалось ий провидать жинку и похвастать своими заслугами. А можы, вона тепер уже змылуиця над ным и отробыть упять его чоловиком; потому хоть и гарна ий жысть тепер настала, та все ж собака, — надоила уже собача жысть. Як задумано, так и зроблыно. Побигла вона до жинкы в родыму слободу. Прибиг и лашыця до жинкы, а вона ему и каже з серцем: „А, так ты, собака, уже панства заслужыв, будь же ты, скурвый сыну, горобцем“. Пры цих словах ударыла его прутыком; вин став горобцем и полетив геть.

Летыв вин, бидный, и думае: тепер я совсим пропав, куды его диця! Тоди я був собакаю та ще й заслуженою; нихто мини не смив ничого подияты, що схотив, те й робыв, а сичас шо робытыму в слободи? Литаты — мали диты убъють або кишка впийма та ззьисть; в поли шулика або орел убъют и зайдять. Ну, там шо буды, полетю у лис.

И полетив у лис. Тилькы долетив до лису, де не взявся кобець,

—стр. 482—
схватыв его в когти и уже збырався его закусыты; як налита на кобця яструб, згриб его и став трощиты, вин тут и впустыв горобця. Горобець не скоро очеувся с переляку. Дывыця — на ему пирьячко все перемяте, голова булыть, звисно, був у руках, ну та коя як зибрався з сыламы и полетив дальше в лис. Ему уже и исты хочыця, так як третий день горобцем, а в его рискы в роти не було. Став вин приглядаця, чы ны побачы корму. Дывыця: на полянци розсыпано гороху и пшеници. Вин опустывся и ста проворно клюваты. Найився дозвал, хотив летиты дальше, аж тикы став пиднимаця летиты — шось не пуска нижкы; дывыця: а вин заплутався нижками в сильце и уже до его пидходыть хлопчык. Прыйшов, узяв, выплутав горобця из сильця, прывъязав ныточкою за одну нижку и понис у лис; там в страшний гущини стояла хатка на курячых нижках, сопляком пидоперта.

Унис хлопчык горобчыка в хатку; у тий на полу лежав старый, старый дид и дуже, дуже стогныть. Вин показав дедушци горобчика и кажы: „Дедуска, дывысь, якого я горобцыка въевыв“. Горобець дывыця по хати и дума: не дай Бог, де ны визьмыця кишка, схватыть и мини уже не жывотиты. Дид подывывся на горобця и кажы: „А гожаго ты горобчыка пиймав, цего горобчыка я уже давно бажаю, це горобчык не простый, подай мини его в руки!“

Хлопчык подав ему; вин узяв, вырвав три пырынки из головкы, бросыв его додолу и сказав: „Будь ты по-прежнему хрещеною людыною!“ Горобець упав додолу и став чоловиком. И як тики рад був вин, шо став упять чоловиком, кланяеця дидови, шо одробыв его, и пытае его, шо воно за чоловик такый. Дид отвитыв: „Ох, сынок, я той самый проклятый чародий, шо у царя украв сына. Оце той и царевич хлопчык. Багацько я зробыв зла за свий вик, та спасыби тоби, шо хоть напрыконци вику трохы мене провчыв. Оце писля твоих рук и досы хвораю и бильше уже не встану, умру. Ото собака чорна, шо хотила у царя и другого сына украсты, а ты не допустыв, так я самый. Тепер, сыну, моя одна до тебы просьба — поховай мене, як умру; оцю детыну достав до его батька царя. Як изробыш усе це, так за твои труда будыш усе знаты, як и я. Та тилкы не робы, сыну, никому зла, так як я робыв и твоя жинка“.

Як кончив дид свою прозьбу, то зараз уже и вмер. Воны з хлопчыком его поховалы, а потим того ударылысь об землю: зробылысь голубамы такымы гарнымы, шо ни здумать ни згадать, тилкы в казоци сказать, знялысь, залопотилы крыльями и политилы до батюшки-царя.

Довго чы недовго летилы воны, и от долетилы в столышный город той, литають коло дворця кругом. Царь и вся свыта побачылы пару голубив такых, шо николы им не приходылось бачыты, гарных. Царь прыказав поодчиняты викна, понасыпать зерна, шоб як-небудь замануты их у дворець. А голубам того й треба. Тилкы поотчинялы

—стр. 483—
викна, воны сичас и влетилы у викна, ударылысь об доливку и сталы людьми.

Царь дывыця, шо голубы уже влетилы, велив позачынять викна, а сам убиг з царыцею и прислугою у палаты до дорогых голубив. Яке им показалось дыво, шо вмисто пары голубив воны нашлы в палатах двох незнакомых людей: лит 25 чоловика и годив пяты хлопчика. Сталы пытаця, шо воно за люды, видкиля и чого и як прыбулы. Зрослый чоловик сказав в отвит, шо вин есть той самый собака, шо бериг у его царьского велычества сына, а хлопчык есть ридный сын его велычества, и все розсказав, шо було, од начала и до кинця.

Царь з царыцею не зналы, шо й робыть з радости, шо вернувся их пропавший сын. Звисно, саме перве служылы скризь по всему царству благодарни молебни, потим гулянья, а чоловика того, шо прыставыв царевича, наградыв землею, крестьянами и чыном граха.

Пишов теперь жить грах у счасти, купайця як сыр у масли. Усего в него вдозвил, тилкы одного недостача: жинкы нема пры нему, а другу имиты вин буявся, шоб упьять Бог не накарав чым-небудь. От вин и надумав пойхаты за нею. Прейзжаи в ту слободу, прыйшов до неи, поздоровкався. А вона упять-таки и доси не схамынулась, як закрычыть ему: „Так ты уже грахом, будь же ище жеребцем!“, ударыла его прутыком. Та тикы на цей раз з чоловиком ничого не зробылось, так як и вин уже знав колдовства ище побильше неи. Вин засмиявся, выхватыв у неи прутык и кажы: „Ах, ты ж бездушна, я хотив, шоб и ты вмисти зо мною пороскушувала, а ты й досы не забула свого зла. Так як мини ище писля собаки и горобця буты жеребцем, будь же луче сама кобылою, попробуй, як воно чы гарно“. Ударыв ии прутыком, от чего вона зараз же стала кобылою. Вин накынув на неи обротку, повив и подарыв одному бидному чоловикови и прыказав, шоб вин усе нею орав, а йисты и отдыхаты не давав. Той чоловик подякував за подарунок, заприг у соху и давай ораты. Кобыла так землю и верны, в день десятын по десять выорюи. Так шо той чоловик поорався одно лито и став богач на всю слободу.

От грах став упять скучаты за жинкою, ему стало ии жалко, и задумав вернуты. Вин як отдава ии бидняку, так ище приказував: «Гляды, хто ны казатыме тоби „Боже поможы“, так не кажы спасыби, а мовчы». От скилкы раз вин ны захожувався пидходыты до его з словамы „Боже поможи“, так ничого не рече. А то одын раз мужык орав усю нич, а грах слидыв его назырци. От на раний зори мужык и задримав, тут грах и каже: „Здоров, Боже поможи!“ Вин зпросонку забув и блякнув: спасыби. „Шо ты робыш, мужычок?“ — сказав грах. „А хиба тоби повылазыло — орю“. „Чым ты ореш?“ „А же бачиш, чым — кобылою“. „А подывысь!“ Глянув мужык, аж жинка стоить запряжена у соси; вин з переляку од неи и побиг додому.


—стр. 484—
Тоди грах пидийшов блыже до жинкы и пытае: „А шо, гарно, ораты?“ Вона пуць ему в ноги, як заголосы: „Братику-соколыку, просты! Тепер не буду бильш злобы маты, буду тебе шануваты, ногы твои мытыму и воду ту пытыму“. Грах з нею прымырывся, повив на кватырю, а на другый день тут усе спродалы и уйихалы в подарыне од царя урочыще. Тепер живуть воны и хлиб жують. Оце недавно уже одного старшого сына Мытра ожынылы. На свадьби и я був, горилку и выно пыв, по бороди текло, а в роти совсим не було».

Что ведьмы могут снимать с неба звезды и прятать их у себя в хате или при своих полетах на шабаш сметать с неба звезды своим помелом, отчего мы и видим иногда массу падающих звезд, — все это издавна известно всем малороссам, но более или менее обстоятельных об этой стороне деятельности ведьм рассказов нам лично не пришлось слышать, да и в числе доставленных нам о ведьмах материалов нашлось только одно небольшое следующее сообщение.

«Жила соби одна жинка в Старовировци, вона, бач, була видьма, а до неи ходыла одна дивка учытысь ткаты. А ця видьма була така, шо знимала з неба зирочкы. От вона зняла одну зирочку и посадыла ии в глечик и поставыла пид покуть, а дивци приказала, шоб вона его не розвязувала. Видьма кудысь пишла, а дивка не втерпила — розвязала глечик, — зирочка выскочыла и хто й зна, де дилась. Було ж тоди дивци вид видьмы!» (сл. Ново-Николаевка).

Хотя во время засухи можно часто слышать, правда, в виде шутки, слова: «Пора вже купаты видьму», а при хождении по полям с хоругвями и служении молебней у колодцев с целью испрошения дождя не обходится бех того, чтобы учавствующие в процессии женщины не были облиты водой; впрочем, обливают водой не одних женщин, но вместе с ними и церковнослужителей, а кое-где даже и священников, но о случаях серьезного купания с этой целью женщин, слывущих ведьмами, в Купянском уезде мы не слышали. Так что рассказы о том, что ведьмы разгоняют тучи, замыкают дождь и насылают засуху, представляют теперь лишь слабые, точнее сказать, исчезающие отголоски широко распространенного прежде верования в стихийную силу ведьм. И теперь можно еще услышать, что ведьма при приближении дождевой тучи становится на четвереньки и, оборотясь спиной к туче, поднимает свое платье и подражает ветру и грозе, через что, мол, туча удаляется (сл. Нижняя Дуванка). А не то, еще проще, возьмет превратит тучу в лягушку, посадит ее в кувшин; небо и останется чистым, безоблачным все время, пока лягушка-туча сидит у ведьмы в кувшине. Но подобного рода рассказы вызывают теперь среди слушателей-крестьян не чувства злобы против ведьм, а только одни шутки.

Однажды, во время продолжительной засухи, когда все рекомендуемые старинным обычаем средства для привлечения дождя были уже испробованы и оказались недействительными, порешили крестьяне сделать обыск в хате одной старухи, слывшей ведьмою, чтобы
—стр. 485—
удостовериться, не она ли похитила с неба тучи. И что же оказалось? Под покутью в кувшине сидит громадная зеленая лягушка. Лишь только вынесли из хаты на двор этот кувшин и выпустили из него лягушку, как тотчас на безоблачном до того небе появилась туча, послышались отдаленные раскаты грома, а вслед за тем и дождь полил на сожженую зноем землю. Лягушка была дождевая туча, спрятанная ведьмою в кувшин (г. Купянск). Говорят, что ведьмы посылают на землю засуху иногда и другим способом. Возьмут и свяжут у всех местных петухов по два перешка под правым крылом, а вместе с тем свяжется и дождь в тучах. Поэтому во время засух следует поискать у всех петухов под правым крылом, не найдется ли там связанных перьев, и если такие перья найдутся, то их должно развязать или же, еще лучше, просто совсем вырвать (там же).

Находятся ли ведьмы в непосредственных сношениях с чертями и не выражаются ли эти сношения также плотской связью с ними? Большинство рассказчиков и рассказчиц отрицает плотскую связь ведьм с нечистыми духами, хотя все утверждают, что ведьмы находятся в близких сношениях с последними. При этом некоторые присовокупляют, что, отрекшись от Бога и продав свою душу диаволу, ведьма живет уже без души. Свою христианскую душу она до смерти прячет или под тем корытом, в котором дается корм свиньям, или под дубовой колодой, на которой рубят дрова, живет же нечистым духом, который входит в нее взамен души и сообщает ей способность к превращениям.

«Видьма оставляе свою душу дома, а сама лытыть у Кыев, там е якась видьмовска церква, там замисть душы в неи всыляетця нечиста сыла. Тоди вона ходе и коров дое, и скризь лита, и зирочки з неба хвата. И Бог им (видьмам) терпе до поры, а затим, як время прыйде, так воны не умырають, а так з тилом своим скризь тартары и загудыть. Така була у нас видьма Олена, так сквозь землю и провалылась, хто й зна, де вона дилась. А то ще була одна видьма, так та пид старисть пишла у Кыев каятьця. Стала к городу пидходыть, побачыла святи церквы и зачала в землю входыть: шаг ступе — по щиколодку вгрузне, другий — по колино, и так провалылась по шыю, тоди й каже товарышкам: «Бижить, поклычте попа — буду каятьця». Прыйшов пип, вона ему покаялась, як вона видьмовала. Пип ии перехрыстыв трычи, вона й провалылась, аж загуло» (сл. Тарасовка).

«Нычисти знаютця с видьмами и прыходять до них вночи, чорни, с красными языками, в брылях, и видьмы их угощяють усячиною, а чортяки их научають и кажуть им, де и шо можно зробыть. Раз хлопци йшлы з вечерныць опивночи и побачилы у одний жинки в хати з трубы выхватыло полымья, неначе пужарь, а то нечистый литав до неи и жив з нею, то ничого, живуть соби, и вона здорова,
—стр. 486—
и нычого ий ны робытця; а як стане литаты до простой жинки, то та стане жовта и умре» (там же). К некоторым бабам летают по ночам змеи. Это — нечистый дух, который принимает вид огненного змея и при полете рассыпает вокруг себя на большое пространство искры; является он в хату через трубу. Между бабой и змеем, посещающим ее, плотского сообщения не бывает; он тольк «кохается» с нею и сосет у нее грудь, отчего эта баба обыкновенно имеет болезненный вид (сл. Кабанья).

По общепринятому мнению, ведьма пред смертию страшно мучится, надо взять хомут, стать у хатнего порога и посмотреть сквозь хомут на умирающую, — увидишь, что она со всех сторон окружена бесами, которые и мучат ее. Дабы избавить ведьму от продолжительной предсмертной агонии, надо прорубить над нею потолок и вынуть из него один из сволочков или же положить ей под голову нож, тогда она сейчас умрет (сл. Кабанья).

Когда ведьма умирает, то страшно мучится и так стонет и корчится, что при виде страданий ее ни у кого не хватит духа оставаться в хате. Она до тех пор не умрет, пока не просверлят дыры в потолке или в стене над дверью. После смерти распространяется от трупа страшный смрад, и труп в тот же день разлагается (сл. Тарасовка).

«Видьма як умира, то скаучить, як собака, а ынчий раз нявчить, як кишка. Ото вона буде умыраты так днив пьять, колы у потолку дыру ны продырнуть або корыто догоры дном ны пырывернуть. А як дыру у потолку продыруть або корыто до горы дном пырывернуть, то тоди вона скориш умре» (хут. Егоровка).

Погребают женщин, слывших ведьмами, по обыкновенному христианскому обряду, как и прочих умерших естественною смертию крестьянок, но иногда хоронят их поздно вечером. Это бывает тогда, когда родственники умершей, боясь посещений ее из могилы, просят священника прочитать над нею заклятни молитвы, а потому желают, чтобы было поменьше народа при исполнении этого обряда. Рассказывают о следующем случае. После погребения одной ведьмы присутствовавший на похоронах народ был приглашен в ее хату на поминальный обед. Хата была большая, и в ней царил полумрак: горела одна лампада перед иконами. И вот, когда обед окончился и народ стал выходить из-за стола, божныця со всеми стоявшими на ней иконами вдруг упала на стол. Одна из бывших в хате женщин видела, как неизвестно откуда взявшаяся черная кошка прыгнула на божницу, отчего эта последняя и упала (сл. Араповка).

Если ведьма перед смертию говорит домашним, что она будет ходить к ним и после смерти, то, чтобы избавиться от этих ужасных посещений, ее прибивают к гробу колом из клечальной осыкы или по крайней мере осиновым колком прибивают крышку к гробу.

Иные говорят, что одни родимые ведьмы могут вставать из
—стр. 487—
могил, а вредная деятельность ученых ведьм со смертию их вполне прекращается; другие же утверждают, что все ведьмы и после смерти могут являться в разных видах, хотя вообще умершие ведьмы оставляют свои могилы реже, чем упыри.

«У простого чоловика, кроме души, ныма ниякого духа, а у видьм, упырякив и вовкулакив е дух, так шо воны и писля смерти можуть ходыты скризь» (сл. Ново-Николаевка).

«Одна видьма, як умырала, сказала свому мужу: „Ты ж гляды — ны жынысь! Я буду ходыты до тебе кожной ночи и пратыму сорочкы твоим дитям“. Ото вона умерла, и закопалы ии у землю, а як нич наступе, то вона й ходе додому и шые сорочкы дитям, пыре, качае и все робе; а як тико пивни закукурикають, то вона тоди и бижыть у свою могилу. Це и сусиды тии видьмы бачылы, як вона ходыла ничью додому хозяйствуваты» (хут. Егоровка).

Ходят умершие ведьмы с длинным серпанком; он так и волочится по земле; ходят они детей грызть, пить из них кровь, а также хватать тех детей, которые воруют до Спаса(17) из чужих садов яблоки. Чтоб ведьма перестала выходить из могилы, приглашают священника отслужить заклятый над могилой молебен, откапывают труп, переворачивают его лицом вниз и вбивают в затылок осиновый кол (сл. Тарасовка).

Та из умерших ведьма, которая после смерти не была прибита колом и заклята, встает каждую ночь из могилы и ходит домой, но теперь она уже не может изменять своего вида и не ходит доить коров, а ходит в свою хату только вечеряты. Войдя в хату, она будит кого-нибудь из домашних и заставляет его давать ей вечерю и, если он чем-либо не угодит ей, жестоко бьет его. Ведьма будит и заставляет себе прислуживать всегда одного и того же из домашних, оставляя других в покое, а когда прислуживающее ей лицо умирает, она перестает ходить. Рассказывают, напр., что одна ведьма ходила вечеряты до свого чоловика, когда же он умер, то она в полночь подошла под окно своей хаты и принялась плакать, причитывая: „Мий борщ, мий горячый! Тепер я пропаду, не йивши, тепер я уже й не ходытыму!“ „И не ходы, — отозвался из хаты старший сын, — а то я тебе вбью!“ „Не прыйду“, — сказала ведьма и исчезла. С тех пор она больше не являлась. Чтобы умершая ведьма не могла войти в хату и требовать себе вечерю, надо обмотать хату валом, который напряла двенадцатилетняя девочка. Так, одна умершая ведьма каждую ночь являлась к своей невестке, и этой последней подобные ночные посещения умершей свекрови не были, конечно, приятны. Однажды к этой злополучной невестке зашел ночевать солдат. Он видел все, что делала ночью ведьма, и наутро сказал хозяйке: „Что ты дашь ине, если я отучу твою гостью таскаться к тебе по ночам?“ Бедная женщина обрадовалась предложению солдата и готовала была Бог знает чем отблагодарить его, только бы избавил он ее от напасти. Тогда солдат велел
—стр. 488—
хозяйке достать клубок валу, напряденного 12-летней девочкой, и обмотать этим валом хату снаружи. После того как хату обмотали валом, ведьма три ночи подряд являлась к хате; подойдет, бывало, к ней, но войти не может, а только ходит кругом хаты да бормочет: „Бодай его побила лиха годына! Яка воно собака позачиняла и позамыкала? Не найдеш ни дверей, ни викон. Тепер уже, мабуть, не прыйдется повечеряты“ (сл. Араповка).

«У одного чоловика умерла жинка-ярытниця, а у их була дочка. От той чоловик й живе с своею дочкою, а ночью ходе до их ярытныця. Воны ий прыготовляли кожнои ночи кушанье: борщ з говядыною, жаркое, водку и пр., а вона усе и поидае, та ще все мило ий було. От раз до их прывелы постояльця-солдата, шоб вин у их пырыночував, а дочка тии ярытныци и сказала тому солдату: „У мене маты покийныця — ярытныця, така шо з того свита ходе до нас кожнои ночи. Вона як прыйде цю нич, то вам и миста мало тут буде“. Той солдат сказав: „Ну, ладно, я ии улучю таке, шо вона ны буде сюды шляця!“ Як смеркло, солдат став коло порога и стоить: жде тии ярытныци. Вдруг являеця та ярытныця и каже тому солдату: „Ага, це и тебе я прыбыру!“ Тико вона це проказала, солдат ухватыв свою саблю и обрубав ярытныци голову. Як розвыднилось на другый день, аж з неи стала собака. Солдат узяв ту собаку й спалыв и попил пырывияв. Посли вже и ны ходыла та ярытныця додому» (хут. Егоровка).

«Одна жинка умерла, ии заховалы. От вона и стала по ночах додому ходыты. Раз прыйшла, та пока помыла дитей, пообчисувала, понадивала сорочкы, та й пробарылась. Тико выйшла в сины, шоб иты вже в яму, а пивни як закукурикають — вона так и упала на мисти; а чоловик ии взяв та й заховав в чулан. Дивчына их маненька бачыла це все та пишла до сусид и розсказала. Сусиды тоди созвалы людей, пишлы и найшлы у чулани ту жинку. Тоди поныслы ии на кладовыще, положылы в яму и прыбыли осыковым килком» (сл. Преображенная).

«Жило одно семейство, состоявшее только из мужа, жены и маленького, еще грудного ребенка. Как-то раз ночью слышат они, что на дворе как будто воет. Хозяин поднялся с постели, хотел выйти на двор прогнать, как он думал, собаку, но не успел он встать, видит — отворяется дверь и в хату входит женщина в белом, волосы распущены, вся посинела, и бросается прямо к люльке, где лежало дитя. Припала к ребенку, прокусила ему горло и начала высасывать кровь. Отуц ребенка бросился к ней, чтобы схватить ее; но она сама вскочила к нему на спину и начала бить его. Тогда он выбежал с нею на двор и там исчез в темноте. Говорят, что на другой день нашли около ворот только ведро с водою да кучку пеплу» (г. Купянск).

«У одного бедного крестьянина была жена и маленькие дети. Жена заболела и умерла. Пошел он к священнику и просит похоро-
—стр. 489—
нить жену, а деньги за похороны просит обождать, так как у него в то время денег не было ни гроша; но священник не согласился без денег хоронить. Пошел мужик на кладбище яму для жены копать. Копает, а сам все думает, где денег взять. Выкопал яму да там же выкопал и деньги, взял и понес их священнику; тот и спрашивает: „Откуда взял деньги?“ „На кладбище у смерти“, — сказал мужык. „Ладно“, — сказал священник и велел наутро готовиться к похоронам. Сидит мужик над женою, горюет, дети спят; вдруг о полуночи является к нему смерть. Подошла к нему и требует: „Отдай мои деньги, отдай сейчас, а не то я тебя съем!“ „Ешь, рви тело, а денег у меня нет, попу отдал“, — сказал он. Смерть схватила мужика и и понесла на кладбище к яме и там начала грызть его. Тотчас сбежалось к ней много других смертей, и все набросились на мужика и ну грызть его. А дома в это время проснулись дети его; смотрят — нет отца, пошли искать его. Приходят на кладбище и видят, что отца их грызут смерти. Дети в испуге закричали, а смерти похватали их и поели» (сл. Преображенная).

В народе еще крепко держится поверье, что в известных случаях умершие могут оставлять свои могилы и являться живым людям. Чаще всего это, мол, случается, когда сильно тоскуют по умершем. Так, напрю, матери являются своим тоскующим детям, жены мужьям, женихи невестам, невесты женихам. Но существует особый разряд мертвецов — это выходящие по ночам из могил и шляющиеся по хатам с целью пожрать, а жрут они не одни кушанья, но и людей, преимущественно же детей, которых или совсем пожирают, или выпивают из них только кровь. Таких кровожадных мертвецов называют упырями или ярытныками мужчин,а женщин — ярытныцями или же просто смертью. Хотя, с другой стороны, относительно ведьм говорят, что они после смерти редко выходят из могил, а если и являются в свои хаты, то это случается исключительно тогда, когда у них остаются маленькие дети-сироты, вот к ним-то и ходят их матери ведьмы, когда бедные сиротки остаются без призору, чтобы накануне праздника обмыть их, причесать и надеть на них чистое белье.

Говорят, что между крестьянами также много ведьмачей (ведьмунов, упырей), как между крестьянками ведьм; рассказчики и рассказчицы тем не менее весьма мало сообщают данных о деятельности их при жизни, но зато передают массу более или менее однообразных сказаний о похождениях упырей после смерти. Упырь при жизни считается старшим над ведьмами; они его боятся. Он только взглянет на женщину — и сейчас узнает, если она ведьма. Мало того, ему известно, где какая из ведьм бывает и что делает, и если ведьма сдоит и спортит корову, то стоит ему только взглянуть на коров и на загороду, чтобы безошибочно указать, куда входила ведьма, через какое место вышла, какую корову сдоила и какие у нее дойки испортила.
—стр. 490—
В слободе Тарасовке в последние годы перевелись и ведьмы и упыры; зато в Нижней Дуванке и теперь всем известны ведьма и упырь. К этому последнему часто обращаются в случаях порчи коров ведьмою за помощию, и он заговаривает ведьм и лечит испорченных коров. В этом занятии он находит средства к жизни, и оно составляет единственное ремесло этого человека. Вот что рассказывает об этом упыре крестьянин, который недавно обращался к нему с просьбою полечить заболевших коров: «Було у нас чотыри коровы; отылылысь воны вси на одний ныдили, тылята гарни, як одно. Ныдили через дви сталы коровы смутни, пересталы давать молоко, захворалы. Иду я в сумерки с току, бижыть до загороды здорова собака, жовта, хвист опустыла; я злякавсь, чи ны скажена, духом побиг, взяв однорог. Прыбигаю — ныма, и нихто не бачыв. А на другый день вси коровы попорчени. Я пойхав, прывиз опыря. Як вийшов у загороду, подывывсь и каже: „Була видьма; осюды влизла, сюды вылизла“. И показав якраз там, де я бачыв жовту суку. Сказав, на яку дийку яка корова спорчена, и не бравсь за дийки, а тилько хвист потянув та лопатки пощупав. И пийшов у хату, каже, шо ще рано личить. У хати мы его принялы як слид, накормылы, горилки вин выпыв, тоди й каже: „Пора, ходим!“ Пийшов, шось пошептав. И так три вечерних зори прыйздыв. Кожный раз его мы угощалы, горилкой поштувалы, карбованец грошей далы да копыцю сина. Сказав, шо через три дня коровы будуть здорови, а воно ничого и не пособыло. Пийшов я знов до него, кажу, шо коровы хвори, молока не дають, вымья роспухло. А вин отвитыв: „Чудно, чого воно не пособыло; усим пособляется, всюде мене клычуть“. Я просыв, шоб вин ще прыйшов, — отказавсь: „Ни, не пособыло в первый раз, бильш не можу: не пособыть“. А всюды беруть его; вин так и сыдыть у кабаци, видтиль его и беруть по людях. А як вздрить видьму, зараз и каже: „Купы горилки, суча дочка, а то скажу, де сю нич була“. Та зараз его и поштуе, николы не одказуе. А я коров своих на ярмарку продав и гарно продав, хоть тым, може, опырь помог» (сл. Тарасовка).

Рассказ ямщика: «Лет 15 тому назад, когда я был еще парнем, сошелся я с одною девкою. Красивая такая, высокая, лицо полное, румяное, глазами так и ест, но зато характер... уже не приведи Бог, чуть что не по ней, так сразу вся и вспыхнет. Ну, любились мы с нею года два. Вижу, дело неподходящее: не пара, значит она мне. Вот поссорились мы как-то с нею, разбранились. Я и бросил ее. А мать этой девки была вдова и слыла у нас в слободе ведьмой. Иду я это раз на вечерници. Уже смеркло. Вдруг слышу — сзади что-то шумит. Не успел я оглянуться, как оно меня под ноги — раз! Я так и поточился, но не упал. Гляжу, а то здоровенный клубок. Ну, думаю, дело плохо, подавай Бог ноги, да наутек. Я бежу, а клубок за мною. Вскачил я в сени, захлопнул дверь, а сердце у меня так ходуном и ходит, едва на ногах держусь. А с надвору голос: „Ушел,
—стр. 491—
сучий сын, в другой раз не уйдёшь!“ Выбежали хлопци на двор, а там никого нет. Что теперь делать? А у нас в слободе жил отставной солдат; все называли его упырем. Ну и посоветовали мне обратиться к этому самому солдату. Взял я на другой день полкварты, хлеб и полтину денег и пошел к нему. Прихожу: так-то и так, помогите, говорю, ведьма пообещала жизни решить. Поставил на стол полкварты, положил хлеб и деньги, кланяюсь, прошу. „Знаю, — говорит, — не бойся, ничего она тебе не сделает. Иди домой, а там сам увидишь и услышишь, что будет“. Проходит неделя, ничего не слышно. В понедельник рано утром копаюсь это я у себя на дворе и вдруг слышу на улице шум. Бабы кричат: ведьма, ведьма! Где? Как? Бегу, вижу — бабы побросали своих коров, что гнали в череду, бегут на другой конец улицы, туда, где жил солдат, и там около его двора уже куча народу, и я себе туда. Все смотрят через плетень, глянул и я и вижу — посередине загороды сидит на корточках вдова в одной сорочке, распатлана, перед нею дойница, а она над нею руками перебирает, доит, все доит не переставая. Вышел из хаты солдат и сказал: „Ты до сих пор доишь? Довольно. Пошла, паганка, домой!“ Скоро после того вдова с дочкой оставили нашу слободу, а я женился, стал хозяином да и дохазяйничался, что пришлось поступить в ямщики» (сл. Волоско-Балаклейка).

«Вупыряка родымый, его зараз можно взнаты: як очи быстри и у лица оказуиця краска, так ото вин самый. Колысь давно, ще як вси люды булы стрыжени (время военных послений), я був поганеньким хозяином: мав волыкив, коровок и все, як слидует буть. Раз бабы сталы жалиця, що коровы ны дають молока; я и став щоночи пидглядаты, хто прыйде коров доиты. От вночи я как прыйшов до кошары, глядь, а сиренький бычок лыжыть пид коровою. Я хамиль, хамиль — та за свидетелем, шоб потим люды понялы виры. Прывив сусиду, поставыв коло кошары та й кажу: „Ну, гляды ж: що б ны скакало на тебе, хоч жаба, хоч змия — хватай, ны бийся: це вупыряка, а пры мини вин тоби ничого ны подии“. А сам у хвиртку, а вона рып. Бычок як схватыця та через тын, а сусида суциль схопыв его. Колы я глядь, вин солдатом вже зробывся; мы звьязалы его. На другый день прыходе зводный с такым ныдобором, що быда: як смилы мы солдата дыржаты?! Мы ему з жалобою. Солдат и прызнався, що вин самый був коло коровы. Тоди зводный и каже: „Ну, просы ж мужыка, а то тоби вишня служба“. А я кажу: „Ничого мини ны треба, тико скажы, куды ты входыв, чы в ворота, чы в хвиртку?“ Мини, бач, хотилось вывирыты, чы такы правда тому, що мене батько вчыв: як зарыеш на воротях кошары навхрест осыковый килок и зубок з бороны, так нияка лыха лычына в неи ны ввийде. „Э ни, — каже, — в тебе в хвиртку ныззя“. „А куды ж ты?“ „Через тын в тим мисти, де кошара прычалюиця до хливця“. Э, подумав я, нывчим мини батько прыказував завсыда кругли загороды робыты!» (сл. Преображенная).
—стр. 492—

«У одного чоловика був пыр вечером; там було багато его родычив и друзей. Вси воны началы спиваты, вдруг сама хворточка в окни отворылась и влытив у хату мытелык, а на столи була чарка з водкою. Той мытелык и став питы водку. Як напывся водкы и став пищаты: спиваты писни, гости уси полякалысь. Зараз той мытелык — хлоп одного гостя в лоб своими крыльцямы, и став нывыдымый той мытелык. Це був, бач, ны мытелык, а видьмун — родыч тому хозяину, у якого був пыр, а вин его и ны поклыкав на пыр. Звисно, той видьмач росердывсь и полякав усих за те, шо его ны поклыкалы на той пыр» (хут. Егоровка).

«Йихав ганчарь з горшкамы и остановывся на поляни ночуваты. Шкапа пасеця, а вин лежыть и не спыть. От так як опивночи дывыця — розступаиця земля коло его. Земля розступылась, и наверх земли выступыла труна; из труны вылиз чоловик, знявся и полытив. Ганчарь узяв крышку из труны, обчертыв нею кругом горшкив та й лиг на ний. Так як перед тым, що заспивають трети пивни, прылитае той чоловик, назад лиг у труну, а крышкы ныма и не прычиняиця. Вин устав и кажы: „Ганчарь, мий дорогый торговець, отдай крышку!“ Ганчарь отвича: не отдам, хиба скажыш, де ты був, куды литав и хто ты такый — чы мертвый, чы жывый чоловик. Вин сперва було замявся, а потим и кажы: „Я есть мертвець, старыный, прывелыкы ярытнык, а литав на одну свадьбу поробыты молодым, щоб поснулы на посади. Так ты возьмы у моий труни у головах ниж, обриж ным из чотырех краив крыжмы тии, шо труна всередини оббыта, по кусочку, и як найдыш тых молодых в такий-то слободи та пидкурыш их крыжмою циею, воны проснуця и тоби будыть дана там прывелыка награда. Та скорий давай крышку, а то мини не время!“ Ганчарь обризав чотырех краив крыжмы, отдав крышку. Ярытнык тоди лиг в труну и аж загуркотив в яму. Земля упьять изишлась, и як будто ничого не було. Сичас заспивалы трети пивни. Ганчарь як напас шкапу, раненько встав и пойихав у ту слободу, де молоди поснулы. Прыйзжае в ту слободу, коло того двора народу выдымо-невыдымо. Вин будто и не зна, чого такого мыру коло тии хаты, и пытае: „Шо це тут робыця?“ Ему росказалы, шо так и так пороблыно: чы ны можыш ты одробыты, мы тоби дамо велыки подаркы. „Та хто й зна, подывлюся“. Ввийшов вин у хату, дывыця: молоди як сыдили на посади, так и поснулы, и их нияк не розбудять. Узяв вин накурыв их крыжмою, воны сичас же усталы, як и не було того. Ганчарь взяв подаркы и пойихав соби. На другу нич упьять став вин у поли ночуваты, в другому мисти. Являеця упьять той ярытнык и каже: „Здрастуй, ганчарь, мий дорогый торговець! Ну шо, був ты у тых молодых и одробыв их?“ „Одробыв“. „От шо, мий дорогый торговець, — каже ярытнык, — як ты йиздыш з горшкамы, а грошей все не маеш, хочыш, я тебе научу ярытныком буты, так ты що задумаеш, те и зробыш?“ Ганчарь отвича: „Та я сорок лит возю ци горшкы, у мени велыке симейство, и так тикы,
—стр. 493—
тикы пропытание. Так, пожалуста, навчы, шоб мини не йиздыты уже з цымы горшкамы“. Ярытнык навчыв его усему прымусу, и вин на другый день пойихав додому. Як прыихав додому, а в сусид свадьба. Его и не поклыкалы на свадьбу, а вин поробыв так, шо молоди и вся свадьба розбиглась вовкамы, поробылысь вовкулакамы. У ихний слободи був охотнык такый, шо ловыв звир у поли так: вырыта глыбока яма, прыкрыта хворостцем риденько, а над нею на палци шо-небудь повисыть — або курку або гуску — и звиряка як тикы станы доставаты их, так и провалыця в яму. На другый день чуть свит до того охотныка прыйшов старый дид-знахур и сказав ему: „Гляды, як пидыш до ямы и як попадуця вовкы, так не бый изразу, а додывляйся, як е на якому поясок, так розвяжы его, бо то не вовкы, а люды“. Охотнык пишов до ямы, а в ний попалось аж девять вовкив; став прыдывляця, аж воны уси в поясках. Порозвязував пояскы, вси сталы людьмы. Це була та сама свадьба: молодый, молода и вся челядь, як пойизд йихав девять чоловик, так уси и побиглы вовкулакамы. Охотнык прывив их додому; его сталы угощаты за те, що одробыв им вовкулакив, а вин сказав: „Це не мене одного поштуйте, а поштуйте и дида-знахаря, Грыцька Пайдуна: вин мене научыв; якбы не вин, я б их побыв“. Поклыкалы знахуря того, угощають его усым: тикы птычого молока ныма ему. Сталы упьять выряжаты пойизд, тикы тронулы из двору, кориный кинь пид молодымы и упав, и ныжывый. Знахур Пайдун и каже: „Не трогайте его! А ож дывиця, як прыйды той самый, шо поробыв вас вовкамы, и буде йисты коня“. Так и случылось: прыйшов сусид ганчарь и став йисты коня, прямо зубамы рве кускамы мьясо и йисть. Тоди запряглы другого коня и пойихалы, а ганчаря посли росказнылы» (сл. Ново-Екатеринославль).

«Одын раз горчешнык ночував коло кладовыща. Вин там выприг свою кобылу, кормыв ии и варыв кашу. Зварыв вин кашу и сив вечеряты, дывыця: прямо на его пленда мертвець-ярытнык, такый, шо тико устав из могилы. Прыйшов вин до горчешныка та й каже: „Давай мини вечеряты: я йисть хочу!“ Той горчешнык дав ему кашы. Ото вин пойив усю кашу и сказав горчешныкови: „Ходим тепер до мене у гости!“ — и тягне его у могилу. Той мертвець хотив задушыты горчешныка, а вин вырвавсь од его рук и ушел. На другый день, тико розвыднылось, горчешнык пишов у росправу и объявыв о случывшемся. Староста выйшов с сотскимы на кладовыще, и откопалы того ярытныка, шо прыходыв до горчешныка, и замитылы, шо вин ны так лыжыть, як его клалы. Староста узяв клынець дубовый и топор, клынець поставыв на потылыцю ярытныкови, а топором ударыв по тому дубовому клыньци, так и ввигнав увесь клынец у потылыцю, аж кров брызнула з того ярытныка. Посли цего удара в потылыцю той ярытнык бильш ны ходыв по земли лякаты и душыты людей» (хут. Егоровка).

«Расположились чумаки ночевать около кладбища и стали варить
—стр. 494—
кашу. Когда каша была готова и чумаки уселись вечерять, мимо них пробежал от кладбища к кабаку какой-то человек, и тотчас у них каша оказалась с кровью. Что за чудо? Смотрят: возвращается тот человек из кабака назад, подошол к ним, поздоровался. Они приглашают его вечерять и россказали, что у них случилось с кашей. „Я знаю“, — сказал он им и сел в круг. Смотрят: каша как каша — крови нет; все стали есть ее. Когда поели кашу, этот человек начал приглашать чумаков к себе в гости. Чумаки, зная, что он был в кабаке, подумали, что он хочет дома угостить их водкой, согласились и пошли с ним. Доходят до могилы, в ней дыра, а тот человек как схватит одного из них за полу и ну тащить за собою в дыру; чумак за нож да и отрезал себе полу. Тогда чумаки бегом пустились в деревню и рассказали там все, что с ними случилось. Собрались крестьяне, пошли на кладбище к могиле упыря, откопали гроб, увидели, что мертвец лежит лицом вниз. Тогда взяли осиновый кол и вбили ему в спину, потом яму снова засыпали землею и землю разровняли» (г. Купянск).

«Упыри встають из могил, по ночам ходят в разных выдах, кров пьють з дитей, з дивок, с жинкамы живуть, а то и в трубу змием лита, а то и чоловиком являетця. От як було у нас в Дубиновци. Дуже ладно, по любови жив чоловик с жинкою, и жилы воны так рок, а може й два. Писля того вин пийшов на зарабитки на Дон, и не хотилось ему идты, та батько послав. Жинка затоскувала: ни пье, ни йисть, робыты не може, так Михайло перед очами и стоить. Раз вночи явывсь до неи Михайло, ну живый-живисинькый, став ии уговарювать, шоб не тоскувала: „Не тужы, не плач, я до тебе всяку нич прыходытыму, грошы, гостыньцы носытыму, тильки батькови не кажы про мене, шо я хожу, и никому не кажы, шо мы бачымся!“ Повисилила баба, мовчить, никому ничого не каже, тилько стала жовта та суха, страшна, як мертвець з гроба, и мочи у неи не стало. Поняла тоди вона, шо то за Мыхайло до неи ходе, та вже ничого не пособе. Стала казать батькови: пийшлы до церквы, служылы молебень, святылы над нею воду — ничого не пособляетця. Так скоро вона и вмерла — настоящого Мыхайлу не дождалась» (сл. Тарасовка).

«Жылы колысь чоловик та жинка, а чоловик той був ярытнык, вин возьмы та й умры. От та жинка й зажурылась и кожного дня туже за ным. Вин и явывся ий. Вона була у поли тоди саме булы жныва а як настав вечер, то вона прыйшла додому и начала варыты вареныкы. Наварыла вона вареныкив, сила вечеряты та й згадала свого мужа и заплакала. Вдруг як одчыняця самы двери, синешни и хатни, а та жинка и дывыця, ны знае, шо й робыты, а воно прямо у хату суныця труна. в труни лыжыть ии чоловик та устае з труны и каже: „А ты такы мене й ны забуваеш: усе плачыш за мною?“ Тико вин це проказав, и хто й зна, де й дився» (хут. Егоровка).

—стр. 495—
«Був случай такый: любылысь парень та дивчина, и якраз перед свадьбою невиста вмерла. Парень як плакав за нею, Боже милостывый, як плакав, и начав копать ход от своий хаты до гробкив. И стала его невиста до него через той ход в его хату ходыты. С тий поры повеселив парень, тилько став жовтый та худый. И вин як куды уходе с хаты, запера свою хатыну на замок, шоб нихто до его не вийшов и ии не побачив. Раз и пидглядилы, що вона сыдыть у его в хати, дожидае его, а вин десь забарывсь, а, може, й хлопци зговорылысь та й задержалы его; вин, бач, завсегда поспишавсь в свою хату, и ничим его не можно було затрымать. А тут вин ны прыйшов, питухи заспивалы, и вона зосталась у хати и упала ниц и опять стала мертва. Позвалы трех священников, воны приказалы розрыть могилу — розрылы и вси побачилы: труна пуста, и из неи маненька дирочка в землю, куды вона и ходыла. Тоди понеслы ии знов ховать и сталы молебни закляти править и забылы ий осыновый кол в потылыцю, аж вин в рот пройшов, а зарывла вона, як гром загримив, так що аж земля затряслась. Та як зарывла и проговорыла: „Зъилы вы тепер мене!“ А жених опять затоскував страшно и писля чотырех недиль умер. И багато було такых сторий: як сылно хто тоскуе по мертвому, то вин и явитця» (сл. Тарасовка).

«Було два чумака-сусида; одного звать Гаврыло, а другого Макар. Воны ходылы у дорогу, Гаврыло возьмы захворай та й умры. А перед смертью просыв Макара, шоб его поховалы край дорогы, и як колы буде йихаты мымо, так шоб зайихав до его на могылу. Случылось, шо оставшийся товарыш опьять йихав тою дорогою и остановывся ночувати в поли недалеко од могилы. Вспомныв про товарыша и попросыв меншого свого брата побуты коло возив, а сам пишов на могылу. Уже давно смеркло, настала нич. Прыйшов Макар до могылы, сив та й каже: „Эх, якбы мини та мий товарыш явывся!“ А могыла так зразу и здвыгнулась, и выходе той самый товарыш его Гаврыло. Поздоровкалысь. Макар дуже орябив, а мертвець ему и каже: „Не бийся! Я той самый, с кым ты ходыв у дорогу и кого ты клыкав. А ходим, лишень, у шинок“. Пишлы в село, а там скризь було темно, тико в одний хати огонь. Довго пробулы воны у шинку, а мертвець и каже: „Ну, ходим, брат, а то мини пора на мисто“. Идуть назад мымо тий хаты, де огонь, Макар и пытае Гаврыла: „Чого у ций хати огонь горыть?“ „А того, шо там е дивка-красавыця; я ии заморыв“. „Як же ты ии заморыв?“ „А так, шо вона совсим умерла“. „Чы ии можно воскресыты?“ „Чым не можно, можно, та як, хто зна“. „А як именно?“ „Та як: у цим сыли е дид, звать его Корний; у его есть корова чорна, як вуголья, а худа так, шо осталысь тикы кисткы та кожа. Так пиды ты до того дида Корния та й купы ту корову; шо вин запросе за корову, то й давай без торгу. Тоди треби звалыты ии, разризаты у неи брюхо и выняты жовч, помазаты тиею жолчью пидошвы, протыв серця и пид ложечкою у мертвой дивки, то вона сама устане жива“. Выслухавше все, Макар спросыв:
стр. 496—
„А шо тоби робыты, шоб ты не ходыв?“ „Э, — отвитыв мертвый, — зо мною багато клопит! Треба из 12 церков зносыты святосты та другу яму выкопаты, новый гроб треба, та шоб шисть попив наново похороны отправылы та осыковый килок у могилу забылы: тоди я вже и не встану“. Стало свитаты, товарыши й распростылысь. Макар наутро пишов до мужика, де умерла дивка. Вошедше в дом, поздоровкався и сказав: „Эх, людына молода, тилько б жить!“ Мате дивки заплакала, а вин и спрашуе: „А шо отдалы б вы ии за мене, якбы вона ожила?“ Воны говорять: отдалы б. „А де тут напротыв вас жыве дид Корний?“ Воны ему указалы, вин и пишов туды. Прийшов и каже: „Диду, у тебе есть чорна корова?“ „Есть“. „А скильки за ню хочышь?“ „Давай двадцять пьять“. Макар вынув гроши и подае ему. „Шо ты, Бог с тобою! Вона и десяты не стое, — закрычав дид, — це я пошутыв“. Но Макар сказав: я не выноват, що ты так запросыв; положыв гроши на стил, выйшов из хаты, заняв корову и погнав, де умерла дивка. Прыгнавше, распоров брюхо живьем, выняв жовчь, помазав ею у дивки пидошвы, протыв серця и пид ложечкою; дивка зараз очнулась, встала и стала говорить. Тоди Макар пишов до священныка и говорыть: „Вы помныте, батюшка, чумака Гаврыла, шо ховалы коло дорогы?“ „Помню“. „Ну вин ходе по ночах. Хотимте, его откопаем; вин дивку задушив, а я ии воскресыв“. А батюшка и каже: вин и у мене вивци подушыв, да и люди много жалиются. И прыказав, шоб у колокол звонылы. Собралысь люды, зробылы таку самотоху: бигають туды да сюды, а батюшка прыказуе, кому браты хругы, кому заступ, кому лопату, а одному велив взять осыковый килок. Пишлы на могылу, де похованый чумак. Прышедше, смотрять — у могылы дирка, так уси рукамы и сплыснулы: оце й воно! Откопалы — мертвый лыжыть ниц у гроби. Зробылы другый гроб, выкопалы другу ямку; начав батюшка заклынаты его, а мертвець и каже: „Ну, щастья твое, товариш Макаре, шо я не знав, шо ты мини невирный, — я б тебе поучыв!“ Закопалы его и забала в могылу осыковый килок» (г. Купянск).

«В одном селе жило два кума-ведьмача; один из них умер и был по общепринятому порядку похоронен, как обыкновенно хоронят крестьян. Чрез несколько дней после похорон оставшийся в живых ведьмач вспомнил о своем умершем куме и сказал: дай пойду проведаю кума. Сказано — сделано. Пришедши на кладбище, он отыскал могилу кума, наклонился над нею и крикнул в отверстие, которое было в могиле: „Здоров, кум!“ „Здоров!“ — отвечал ему из могилы голос. „Я тебя, кум, пришел проведать“. „Спасибо, кум!“ Долго переговаривались они; между тем наступили сумерки, стемнело, в хатах зажглись огни. Выходит из могилы умерший ведьмач и предлагает своему куму отправиться вместе в деревню, как только обоснут люди. Долго ходили они по деревне, отыскивая такую хату, где бы окна не были на ночь осенены крестным знамением. Наконец нашлась хата, хозяйка которой забыла перед сном перекрестить
—стр. 497—
окна, в эту хату они и вошли. Мертвый пошел в кладовую, принес оттуда хлеба и меду, сели за стол и поужинали. Все хозяева хаты спали крепким сном и, конечно, не видели и не слышали того, что делается у них в хате. Между тем упырь заметил, что в люльке лежит грудной ребенок, поэтому, когда, поужинав, они вышли из хаты и прошли улицу до конца, он сказал своему товарищу: „Эх, куме, шо мы наробылы: мы забулы в хати свитло загасыты! Побудь тут, а я пиду погасю“. Воротился мертвец в хату, а живой, догадываясь, зачем он воротился, и себе пошел вслед за ним, подошел к окну и видит: кум наклонился над колыбелью и сосет из младенца кровь. Потом вышел мертвец из хаты, подошел к куму и сказал: „Тут завтра буде обид, так и ты приходь на цей обид. А тепер, куме, одвыды до могылы мене“. „Ни, куме, я не хочу йты туды с тобою“. „Чого?“ „Боюся“. „Не бийся, куме, я для тебе не злодий. Ходим, брате, ты взяв мене з гроба, ты й одвыды“. Делать нечего: пришлось живому куму идти с мертвым до могилы. Пришли к могиле, мертвый и говорит: „Ходим вже зо мною в могылу: мини все буде веселыш!“ Схватил кума за полу и тянет в могилу; но кум был настороже; отполосовал ножом часть полы, а тут запели петухи и кум скрылся в могилу. Тогда живой кум побежал в деревню и рассказал все, что в эту ночь с ним случилось. Пошли на кладбище, разрыли могилу, видят, что мертвый лежит лицом ниц, взяли осиновый кол и забили ему в затылок. Когда вбивали кол, мертвец проговорил: „Эх, куме, куме! Не дав ты мини на свити пожыты!“» (сл. Кабанья).

Из этого рассказа видно, что, по мнению некоторых крестьян, упырь, ходя по ночам, заходит только в те хаты, в которых на ночь перед сном не крестят окон, и там ужинает, а если найдет ребенка, то высасывает у него кровь, отчего ребенок и умирает. Чтобы оградить свой дом от посещения разною шляющеюся по ночам нечистью, крестьяне перед сном всегда крестят в хате двери и окна. Но один старик, видя, что дочь его, собираясь спать, стала обходить и крестить все двери и окна, сказал ей: „Дочко, хоть одно викно остав некрещеным“. „Чого так, тату?“ „Того, дочко, шо як ты крестыш викна, то выгоныш чертив из хаты, но знай, шо всих зараз не выгонеш, хоч одын зостанеця. Як ты вси викна перехрестыш, то ему никуды буде вылититы, и начне вин у ночи буяныты: того товкне, того кусне, а того щипне; а як хош одно викно останетця нехрещеным, то вин туды й вылете“ (сл. Кабанья).

В г. Купянске говорят, что необходимо на ночь крестить все отверстия в хате, чтобы ночью не проникла в нее через них нечистая сила; а для того, чтобы не осталось в хате ни одного черта на ночь, следует крестить по порядку окна и двери, а в заключение перекрестить и печное отверстие, в которое и вылетают черти, почему-либо замешкавшиеся в хате и не успевшие своевременно вылететь в окно.

 

[Примечания составителей] С. 601, 602.

(1) Дуалізм — принцип філософського пояснення сутності світу, який виходить з визначення наявності в ньому двох першоначал (субстанцій) — духу і матерії, ідеального і матеріального. Протилежністю дуалізму є монізм. У даному контексті мова йде про двоїстість проявів людської діяльності, про добрі та злі вчинки, боротьбу добра і зла.
(2) Бовдур — димар у хаті, у сінях чи на хаті. Тут мається на увазі розширена основа димаря, яка знаходилась у сінях.
(3) Яритниця, єретниця — молода відьма, схильна до любовних забав. Яритниця — можливо від «яритися» — виявляти зло, лють. Єретниця — можливо від «єресі», тобто жінка, яка відступилася від панівної віри.
(4) Сукновальня — споруда, де встановлено обладнання для ручної або механізованої праці по виготовленню (валянню) сукна — щільної тканини з вовняного або напіввовняного прядива, на лицевій поверхні якої утворюється застил, що закриває переплетення ниток.
(5) Сиропуст, або Пущання — останній тиждень перед Великим постом, коли забороняється вживати молочку їжу. На сиропусний тиждень (заговени) припадає багато прикмет. Кажуть: «Яка негода на сиропусну неділю, така й на Великдень буде», «Як сонце сходить рано, то й весна рання буде». Увечері старі люди ходили до рідних і знайомих просити прошення за кривди чи гріхи, заподіяні ними на протязі року. Відвідували й кладовище, аби здобути прощення у померлих родичів.
(6) Лиса гора — історична місцевість у Печерському районі Києва, на південний захід від Видубичів. Назва пов'язана із старовинннми легендами про шабаші відьом і перевертнів на цій горі. Простягається на правому березі річки Либеді поблизу місця її впадіння у Дніпро.
(7) Бантина — поперечна балка між кроквами — несучою конструкцією покриття даху.
(8) Піддашок, піддашшя — покрівля на стовпах або інших опорах для захисту від сонця та негоди. На піддашші проводились різні прихатні роботи.
(9) «Ку» — кажу (діалект.).
(10) Оброть — вуздечка без вудил для прив’язування коня.
(11) Серпанок — легка прозора лляна тканина.
(12) Гайдарити (від «гайдар» — вівчар) — пасти овець.
(13) Китайка — густа, переважно синя чи червона, шовкова тканина, яку завозили з Китаю; пізніше — бавовняна тканина, яку виробляли в Росії.
(14) Йдеться про демікотон — густу бавовняну тканину, що використовувалась у XIX ст.
(15) Похоронки — тут: схованки.
(16) Ляда — рухома покришка, дверцята, що прикривають отвір в середину чого-небудь.
(17) Спас — назва кожного з трьох церковних свят, що відзначаються православною церквою з 1 по 15 вересня за ст. ст.

Оставить комментарийОтветить на комментарий Отменить

Имя и фамилия
Электронная почта
Комментарий

После смерти, как и все, вампиры перестают жить. Но не перестают суетиться.
Дополнение. И жрать не перестают.